Не так давно Узбекистан был частью одной большой страны советов. Как и любая союзная республика имел положенный набор опознавательной атрибутики. Свои законы иконографии, свои шифры. Обычно братский народ олицетворяла раскосая девочка в пестром халате и со множеством косичек, как будто приклеенных к тюбетейке. В руке неизменно цветок хлопка и сидит она на коленях у Отца народа. Метафора незамысловата. Изменилось ли что-то за это время? Что-то изменилось. Только вот метафора и сейчас не потеряла своей актуальности. Все тот же хлопок, все так же на коленях у России.

Узбекистан – это выжженные степи и бирюзовые купола мечетей, глиняные крепостные стены и бесконечная лазурь неба, это глухие, грубо слепленные кувшины и пестрящие игрушечные пиалушки, это золото росписей и нищета улиц.

Узбекистан – это несоединимая двуликость. Нерукотворные километры майолики, необъятные пространства площадей. Мир не для человека. Мир не по росту. Люди здесь лишние. Они как случайно поставленные фигурки.

Но стоит попасть внутрь хотя бы одного из медрэсэ, и ты не веришь своим глазам. Каждый сантиметр пространства обжит. Кругом ковры, платки, яркие вышивки сюзане, тюбетейки, украшения. Узбечки окружают тебя, не дают пройти и шагу. Торговля кипит. Продают все, что только можно продать. Зайдя в лавку, ты не сможешь выйти оттуда ничего не купив. Но за всей этой базарностью в этой стране стоит банальная бедность. На проданное сюзане семья может жить месяц. И это ощутимо. Ты для них не гость, ты для них деньги. Эта учтивость не роскошь и радушие Востока, это прислужливость, рабское угодничество, за которое ждут вознаграждение. Хотя нет, они ждут не вознаграждения, они ждут подачки.

Перед тобой открывают дверь в кабинку туалета, тебе открывают кран, чтобы ты вымыл руки, а потом подлавливают у выхода и шепчут: «Платный, платный».

Торговаться на базаре в Узбекистане совсем не то, что торговаться в арабской стране. Это не многовековая культура общения, это жажда выгоды. Им не важен процесс, им важен результат. Поначалу казавшееся занятным, увлекательным, похожим на спортивный интерес торговое действо за несколько дней превратилось в неприятную рутину: торговаться приходилось даже в туалете.

На ужин тебе с заискивающей улыбкой подают целого барана, предварительно срезав с него лучшие куски. Это не бедные, но гордые. Это бедные и совсем не гордые.

Узбеки бедны той бедностью, которая не вызывает сочувствия, бедностью которой брезгуешь, бедностью, после которой хочется вымыть руки.

Настойчиво приглашая на обед, узбек может попросить за него денег.

Народ, создавший неземной мавзолей Амира Темура, ставит на могилы обычных людей безликие каменные бугорки. Все как один. Без дат, без имен.

Они не горды своей культурой, они не горды своими традициями, они не горды своим искусством. Они безоглядно продают его, чтобы в воскресенье на китайском рынке купить дрянной сервиз или синтетический ковер с тигром, вместо проданного рукотканного.

Одеты все одинаково. Независимо от погоды и времени года. Независимо от деятельности. Женщины в синтетических платьях с люрексом, сверху кожаные жилеты до колена, на ногах шерстяные носки и яркие домашние тапочки, мужчины в темных синтетических классических костюмах, сверху иногда куртка от спортивного костюма, на ногах классические туфли.

Они сильны, пока они вместе. Личности нет. Личность подавляется самой жизнью. Мечеть устроена так, чтобы ты растворился в орнаментах, купол давит на плечи заставляя слиться с полом.

В сентябре вся страна от мала до велика собирает в принудительной форме хлопок. Это основа экономики.

Как-то на базаре один торговец сказал мне: «Ты из России? Забери меня отсюда». И он не шутил. Он почти плакал.

В аэропорту трясут сумки. Переворачивают вверх дном и ждут, пока все содержимое не вывалиться. Как зверьки с жадным блеском в глазах роются в твоих вещах.

Смириться невозможно. Принять тоже.