The Village продолжает рубрику, в которой рассказывает про знаковые нежилые здания Москвы. Мы побывали в Институте биоорганической химии на Юго-Западе, здание которого напоминает цепочку ДНК.

Фотографии с воздуха

Константин Митрохов

Фотографии

Ольга Иванова

Адрес — улица Миклухо-Маклая, 16/10

Архитекторы — Ю. Платонов, Л. Ильчик, А. Панфил, И. Шульга и др.

Дата постройки — 1976–1984

Площадь — 119 500 кв. м

Число сотрудников — 1 100 человек

История

Район, где расположен Институт биоорганической химии, застроен типовым советским жильем. Это сейчас поздний архитектурный модернизм воспринимается негативно (хотя и ценится историками архитектуры), а в 1964–1970 годах Беляево-Коньковский массив задумывался как образцовый жилой район. Несмотря на амбициозность проекта архитектора Якова Белопольского, «большой Юго-Запад» был, с одной стороны, подчинен проектным нормам того времени, а с другой — строго ограничен набором типовых домов, поэтому оставалось экспериментировать с пространственной организацией — пользоваться особенностями ландшафта, проектировать общественные зоны и изобретать как можно больше способов расстановки одинаковых жилых построек и объектов «соцкультбыта».

В соответствии ли с проектом или из-за сложившихся обстоятельств, но нечетная сторона улицы Академика Волгина оказалась застроена крупнопанельным жильем. В одном из таких домов жил писатель Дмитрий Пригов («герцог Беляевский»), его балкон выходил на «высотное общежитие Медицинского института, таинственную Высшую школу милиции и не менее, а может быть, даже и более таинственный институт им. Шемякина». Эти объекты заполнили пустоту на четной стороне улицы в конце 70-х годов. Особенно эффектным был Институт биоорганической химии — несмотря на то, что был собран из типовых каркасных конструкций с типовыми навесными блоками, а его архитектурный замысел открывался только с воздуха. Сверху блоки институтского корпуса выстраиваются в фигуру, повторяющую цепочку ДНК.

Проектирование передового биологического центра, который стоял на страже биобезопасности Союза, было поручено ГипроНИИ РАН. В то время главный архитектор Юрий Платонов строил научные институты и даже научные города по всей стране. В 1970 году он уже спроектировал здание Палеонтологического музея, а здание новой Академии наук ему только предстояло построить. И в том и в другом проекте ему много помогали на местах: к разработке концепции музея были подключены его сотрудники, а декоративное завершение здания Академии РАН в виде «золотых мозгов» набросал на бумаге тогдашний ее президент Мстислав Келдыш. Не стал исключением и Институт биоорганической химии. Его директор Юрий Овчинников участвовал в проектировании и проводил много времени на стройке.

До того как взяться за московский НИИ, Платонов проектировал научный городок ВАСХНИЛ в Новосибирске. Там архитекторы опробовали новый панельный каркас со скошенным углом — здания стало можно «поворачивать» под углом 45 градусов. «Так возникла мысль разлиновать участок будущего института по диагонали, — вспоминает участник проекта архитектор Александр Карпов. — Мы много рисовали, были входящие корректировки, а потом Леонид Ильчик (один из авторов концепции. — Прим. ред.) предложил форму здания в виде двойной спирали ДНК. Это стало главной идеей». К строительству, которое завершилось в 1984 году, были привлечены зарубежные фирмы. Причем не только из стран СЭВ, но и из ФРГ и Японии, отмечает историк архитектуры Денис Ромодин.

Как устроен институт

Институтский комплекс состоит из БОНа («блока общественного назначения», который занимают административные службы) и трех квадратных звеньев. Каждое такое звено складывается из четырех лабораторных корпусов, а все их соединяет протяженный коридор, или «желтый ход», на уровне первого этажа. Карпов вспоминает, что во времена строительства подобных планировочных аналогов не было. «Это был такой человеческо-коммуникационный ход, потому что перемещаться из одного блока в другой по „решетке“ сложно, а этот ход соединил все блоки воедино», — говорит Карпов. В начале коридора расположены буфет и столовая, библиотека и зимний сад. А еще в НИИ есть центр здоровья — бассейн с тремя дорожками и тренажерный зал. Сотрудники ИБХ могут пользоваться им в течение рабочего дня.

Михаил Князев, Мария СеровА
 
соавторы проекта «Совмод»


Здание Института биоорганической химии можно назвать своего рода квинтэссенцией объемно-планировочных приемов архитектуры советского модернизма. Выросшее фактически в чистом поле, неподалеку от только что выстроенных жилых массивов района Беляево, здание ИБХ потрясает своим масштабом. При взгляде сверху становится понятна главная объемная задумка архитекторов: план здания сформирован в виде двойной спирали ДНК, а отдельные части здания и детали подчинены общей идее. Интерьер, решенный одновременно сдержанно и футуристично — в светлом камне и хромированном металле, — также отражает стремление авторов проекта подчеркнуть будоражившую умы остроту и актуальность научных открытий, которые непременно должны были свершиться в стенах института.

Вообще, архитекторы того времени довольно часто вдохновлялись достижениями научно-технической революции и теми перспективами, которые она открывала для будущего. Подчеркнутую образность и футуристичность форм мы видим также в комплексе зданий Института робототехники и технической кибернетики в Санкт-Петербурге или в комплексе зданий МИЭТ в Зеленограде. Эта общая тенденция эпохи находит свой неповторимый отклик в здании ИБХ: снаружи оно лаконично сдержанное, внутри — технологичное и современное.


Перед главным входом в здание института стоит скульптура. Для прохожих — абстракция, для сотрудников института — память о научном достижении. Она изображает антибиотик валиномицин, который в 50-е годы был объектом исследований в институте. Московские ученые первыми описали его структуру. «В 1969 году не было интернета и с работами коллег знакомились по научным журналам. Если статья была важной, всем хотелось иметь оттиск. Когда мы опубликовали эту работу, то получили 500 запросов на оттиски из разных стран мира, хотя обычно получали пять или десять», — вспоминает автор исследования Вадим Тихонович Иванов.

За 58 лет существования института в нем сменилось всего три директора. Сейчас ИБХ носит имя первых двух — академиков М. Шемякина и Ю. Овчинникова, а с третьим директором, которым стал автор исследования о валиномицине,
The Village встречается в кабинете, который больше похож на капитанскую рубку загадочного межгалактического корабля.

Как здесь работается


Вадим Тихонович Иванов

директор института с 1988 по 2017 год

Про карьеру

Наверное, я мог поискать другой институт. Но в 1960 году, когда оканчивал химфак МГУ, действовала система распределения. Я посчитал этот вариант замечательным — молодым парнем попал в аспирантуру сразу в Академию наук. Мы с Овчинниковым пришли сюда молодыми учеными — тогда он носил другое название (Институт химии природных соединений) и находился на улице Вавилова.

Это был период в жизни нашей страны, когда Академия наук была на подъеме. Все понимали, что без современной науки у нас не будет биобезопасности. Биологической войны не было, но готовность к ней должна была быть. Думаю, эта задача ставилась не только нам, но и министерству обороны с его структурами. Были сведения, что в других странах разрабатываются разные инфекционные агенты — и вирусные, и бактериальные, — но было неясно, насколько это действительно опасно и будет ли их кто-то применять.

Свой кабинет я занимаю 29 лет. После аспирантуры и стажировки в Англии я вернулся сюда старшим научным сотрудником. Через несколько лет мне дали лабораторию, а потом, когда умер Овчинников, выбрали директором. Скоро сюда должен въехать новый директор, а я переберусь в другое, менее помпезное помещение. Мне еще хочется позаниматься наукой.

Про здание

Овчинников проделал уникальную работу над новым зданием — подобного в мире я не знаю. Я не имею в виду форму двойной спирали: здесь прекрасно сочетаются возможности для чистой науки — и химии, и биологии — и мелкомасштабное производство. Есть опытная установка, которая позволяет отрабатывать технологии получения разных веществ здесь, в институте.

Наша работа связана со всякими вредностями, поэтому в здании идеально продумана инженерная система, чтобы ничего не вырвалось наружу и не нанесло вреда. Целый этаж занимает система сбора всех стоков. В институте даже есть своя «подводная лодка» — помещение, созданное для работы с патогенными микроорганизмами (к таким микроорганизмам можно отнести, например, бактерии сибирской язвы, вирус гепатита и столбнячную палочку. — Прим. ред.). Хотя оно не использовалось, оно стоит наготове.

Жизнь меняет требования к помещениям, но все оказалось настолько мобильным, что придраться не к чему. Это итог незаурядной энергии и предвидения Овчинникова. Трехэтажное помещение раньше занимал компьютерный центр с громадными голубыми ящиками — БЭСМ-6. Теперь на его месте технопарк. Стеклодувные мастерские переоборудовали под офисы.

Кроме чисто производственных вещей, есть центр здоровья — бассейн и спортивный зал. Я сам долгое время в середине дня плавал. Надеюсь, что сейчас, когда я сдал груз директорства, смогу вернуться в свой любимый бассейн.

Про быт ученого

У советской власти была правильная идея: без настоящей науки у страны нет будущего. Но было и много глупостей — постоянный контроль партбюро, обкома, райкомов каждого шага, сложность контактов с зарубежными учеными (чтобы получить разрешение на командировку, нужно было доказать комиссии, что ты нормальный советский человек, — меня всегда отпускали).

Тогда выделялись деньги на строительство жилых домов для ученых. Они строились в основном здесь, у метро «Беляево». Многие сотрудники, которые тогда получили квартиры, и сейчас наслаждаются тем, что до работы идти 15 минут. Официальный рабочий день начинался в 09:30 и заканчивался в 18:30, но мы гордились тем, что в 21:00 наши окна еще горели. Эксперимент требует гораздо больше времени. Четыре дня в неделю точно я работал по 10–11 часов.

Раньше было просто: ты работаешь и получаешь деньги, которых для нормальной жизни советского человека достаточно. Купить машину — целая проблема, но для поездки на Черное море с семьей в отпуск хватает. Сейчас, чтобы иметь нормальную зарплату, нужно получить грант. Каждый ученый, зная свой потенциал, делает заявки на научную работу. Если ее одобряют и выделяют финансирование, он может заниматься исследованием. Тогда неважно, во сколько он приходит на работу и во сколько уходит. Есть официальный рабочий день, но реально ученые работают по свободному расписанию.


Денис Кудрявцев

сотрудник отдела молекулярных основ нейросигнализации

Про выбор профессии

Мне 28 лет, впервые я пришел сюда в 2007 году. Когда я оканчивал биофак МГУ, никаких научных вакансий не было. Однокурсники ориентировались на работу медпредами: нужно было ходить по поликлиникам и заставлять врачей прописывать бабушкам нужные лекарства. Кто поудачливее, шел в продажи в фармкомпании — все то же нужно было проделывать с аптекарями. Раньше и я, и другие смотрели на них и думали: «Ни фига себе люди пробились — ходят на настоящую работу и получают настоящую зарплату. Просто космос».

С наукой до 2014 года было так: нужно проучиться пять лет в универе, три года в аспирантуре, защитить диссертацию, и тогда можно было претендовать на бюджетную ставку в 16 тысяч рублей. Конечно, самой очевидной перспективой было уехать в другую страну и заниматься наукой там, чтобы не умереть с голоду. Сейчас в науке стало можно жить и у нас: активные лаборатории имеют шансы получить грантовое финансирование, часть которого идет на зарплату.

Про здание

Для 80-х годов здание выглядит футуристично. Это именно «future in the past» — от здания другие ощущения, нежели от просто старого офиса. Тут не заблудишься: все логично — один коридор вдоль улицы Академика Волгина и корпуса. Так как у нашей лаборатории комнаты разбросаны по разным корпусам института, я очень много хожу пешком. Фитнес-трекер в среднем показывает от 7 до 10 километров за день. А если бывают какие-нибудь активности типа Дня открытых дверей для студентов, то и 14 километров не редкость.

Я приезжаю на работу где-то в 08:40, а уезжаю в районе 18:00. Основная масса делает наоборот: приходит позже, а уезжает в 21:00–22:00. Я практиковал такое раньше, но мне лучше работается с утра, потому что потом начинаешь бороться со сном. И тут здание — большое и тихое, как корабль — играет против тебя. Прикольно, что тут есть тренажерный зал (довольно хардкорный), в который я хожу. Некоторые ходят в бассейн.

Про работу

Наша лаборатория занимается исследованием взаимодействия молекул с рецепторами нервной системы. Основное время занимают эксперименты. Например, сейчас, мы раз в две недели оперируем лягушку — достаем партию ооцитов (клетки — предшественницы яйцеклеток. — Прим. ред.). Лягушки к нам приехали из Франции и США — кажется, это был первый подобный задекларированный груз.

Несколько дней уходит на подготовку — мы заставляем ооциты производить белок, который будем исследовать. После того как у нас получился модельный объект, приступаем к электрофизиологическим опытам. Тут сложно коротко объяснить, в чем фишка. Сами объекты — рецепторы — имеют электрические свойства, меняющиеся в зависимости от условий. Мы капаем интересующие вещества и смотрим, как изменилась активность рецептора в модельном объекте. Так проходит весь рабочий день — это не быстро. Дальше мы анализируем результаты и смотрим, куда двигаться дальше.


Юрий Борисович Лебедев

заведующий лабораторией сравнительной и функциональной геномики

Про работу

С небольшими перерывами на заграничные стажировки я работаю здесь с 1978 года после окончания биофака МГУ. Можно сказать, что все мы — старые сотрудники — строили это здание как свой дом.

За все время я не увидел никакой разрухи. Для меня, например, те же 90-е годы сложились очень счастливо. Руководитель нашей лаборатории академик Свердлов как раз тогда организовал плотное сотрудничество с ведущими американскими биологами — вместе мы занимались международным проектом «Геном человека». В рамках этого сотрудничества многие выезжали на краткосрочную работу в США на два-три месяца. Мы вскочили в этот несущийся международный локомотив и продуктивно поработали.

Сейчас в моей лаборатории 14 человек и только четверо штатных сотрудников. Остальные — студенты и аспиранты, в основном с биофака.

Про гранты

Инициативный руководитель лаборатории с приличным списком публикаций, хорошо разбирающийся в конъюнктуре научных тематик, может использовать свое имя, имидж и авторитет для получения грантов. Они выигрываются, и на эти деньги закупается оборудование и реактивы, поддерживаются молодые аспиранты. Крупные гранты дает Минобрнауки, Минздрав, Минпром, но наша лаборатория имеет по ним некоторое ограничение. Мы все-таки занимаемся фундаментальными исследованиями с далекой перспективой внедрения, а эти деньги можно использовать только для получения реального продукта.

Мы предпочитаем сотрудничать с клиницистами. У нас давние контакты с иммунологами и рентгенологами крупных московских клинических учреждений, например с Центром детской гематологии, онкологии и иммунологии им. Д. Рогачева. Стараемся помочь им новыми разработками. Фактически то, что реализуем здесь в пробирке, предлагаем им для усовершенствования схемы лечения реальных людей. В центре Рогачева есть великолепный доктор, который занимается трансплантацией костного мозга детям, страдающим лейкозом. После такой трансплантации, даже успешно проведенной, маленький пациент остается без иммунитета довольно надолго. Мы думаем, как сократить период выздоровления и нахождения пациентов в абсолютно стерильных боксах. Для этих исследований необходима работа в суперчистых условиях, потому что мы вплотную приблизились к персонифицированной медицине и смешение даже одной клетки крови одного пациента с образцом другого может привести к выбору неправильной стратегии лечения.

На высокорисковые исследования мы выигрываем гранты из двух других источников — Российского фонда фундаментальных исследований и Российского научного фонда. Кроме того, небольшие молодежные гранты получают ребята, которые недавно защитили кандидатскую диссертацию.

Про домыслы

Я не знаю, откуда (может быть, от черной зависти) были слухи, что в институте делают бактериологическое оружие. Ничего такого мы не делали. А массивные красные двери в коридоре института чуть ли не с круговыми замками нужны не для этого, а чтобы локализовать пожары или взрывы в химических лабораториях. Наш институт, кстати, ни разу не горел, а двери дают возможность мужчинам проявлять свою галантность.

Уличных разговоров про наш институт много. Из этого нашего коньковского «вилладжа» старушки на лавочке кричат, что здесь постоянно происходят выбросы радиоактивности. Лучше бы они приходили в институт и приводили своих внуков — в спортзал, на новогоднюю елку и Дни открытых дверей.