В Петербурге под патронажем Государственного Эрмитажа открывается десятая биеннале современного европейского искусства «Манифеста». Она продлится четыре месяца и будет располагаться в здании музея, культурных учреждениях и публичных пространствах города. Совпадающая с празднованием 250-летия Эрмитажа, биеннале уже стала поводом для скандалов: после аннексии Крыма несколько художников отказались от сотрудничества с «Манифестой» или призвали к её бойкоту. Куратор основной программы Каспер Кёниг заявил, что в России нет гражданского общества и «Манифесту» «здесь не хотят».

Дмитрий Озерков — комиссар «Манифесты» и заведующий Отделом современного искусства Государственного Эрмитажа — рассказал The Village о тонкостях проведения панъевропейской биеннале в условиях похолодания российско-европейских отношений, артивизме, призвании художника, самоцензуре и попытках сделать имя при помощи наездов на главный музей страны.

Комиссар «Манифесты 10»: «Искусство в принципе внепатриотично». Изображение № 1.

— Как «Манифеста» повлияет на жизнь Петербурга?

— Биеннале рассчитана на самых разных жителей города, и её влияние будет очень массированным. До сих пор у нас не было современного искусства такого уровня. Подобную мощность показа можно было видеть только в Европе или в Америке, и это не может не повлиять на культурную столицу России. 

— Какие точки входа для участия в биеннале вы предусмотрели для петербуржцев?

— Территория современного искусства до сих пор многим неоправданно кажется исключительно  провоцирующей. «Манифеста» покажет, что не всё так просто. Отчасти биеннале находится в области профессионалов, все они уже купили себе билеты, зарезервировали гостиницы и решили, в каких хипстерских местах будут обедать. Но изначальный посыл биеннале — в том, чтобы главными действующими лицами стали горожане. Которые, как я надеюсь, будут активно в ней участвовать.

Все программы, помимо главного проекта, не рассчитаны на день открытия, они будут работать все четыре месяца «Манифесты». Спокойно и без суеты ими сможет воспользоваться большое количество людей.

— Какие публичные пространства, помимо двух зданий Эрмитажа, будут задействованы?

— Есть три основных кита. Первый кит — главная площадка — на две трети в Главном штабе и на одну треть в Зимнем дворце. Её курирует Каспер Кёниг. Второй кит — параллельная программа в Кадетском корпусе, которая создаётся совершенно иным способом и является самостоятельным отголоском главной программы. Третий кит — публичная программа, которую готовит известный польский куратор Яна Варша и которая разместится в разных местах города. Главную площадку курирует Каспер Кёниг, параллельную не курирует никто, потому что это некий free call художников, проекты которых были отобраны международным жюри.

Публичная программа называется «Непубличное сделать публичным». Идея следующая: как это нарисовала украинская художница Алевтина Кахидзе, есть Витебский вокзал и к нему из разных мест съезжаются люди. Раньше это было основное место, откуда можно было уехать в разные города Европы. Сейчас люди возвращаются сюда из Кишинёва, Вильнюса, Берлина, чтобы показать своё искусство. Поскольку мы находимся в Восточной Европе, на самой её восточной окраине, то понятно, что привлечены сюда в основном художники из Восточной Европы.

 

Вся идея «Манифесты» — в том, что куратор, который её делает, не является куратором из той страны, где она происходит

 

У нас есть Павел Браила, кишинёвский художник, который как раз будет что-то делать на вокзале. У грузинского художника Ладо Дарахвелидзе проект, связанный с рынками и желанием внести эту тему в пространство музея. Кристина Норман предложила летом установить ёлку на Дворцовой площади. Коллектив Slavs and Tatars будет работать в Институте восточных рукописей. Всё это разбросано по городу, тяготея к местам культуры. Но есть ещё и проект, где работы выставляются в домах одного спального района, тем самым превращая их в некую культурную застройку. Где именно это будет происходить, ещё не объявлено. Я думаю, получится разговор, построенный на некоем перехлёсте контекстов,  — о том, что вообще для нас может быть искусством.

— Какие работы художников «Манифесты» вы бы сами хотели выделить?

— Видимо, я должен выделить все работы, потому что мы — Эрмитаж — формально являемся их заказчиком. Вся идея «Манифесты» — в том, что куратор, который её делает, не является куратором из той страны, где выставка происходит. Отсюда — европейский и, как кто-то сказал, несколько панковский выбор Каспера Кёнига. Моя роль здесь как комиссара состоит прежде в том, чтобы всё состоялось как задумано, если это в принципе возможно.

Куратор Каспар Кёниг приехал в Россию в первый раз в 2013, он плохо себе представлял искусство Петербурга. Естественно, первый месяц мы его водили, рассказывали, показывали, со всеми знакомили. Но дальше был исключительно его выбор. Тотальная музейная инсталляция заполняет Главный штаб, распространяется на Зимний дворец и является таким единым конструктом — в рамках проекта будут очень интересные для внимательных зрителей переклички. Например, работы Мамышева-Монро будут перекликаться с работами Ясумасы Моримуры. Моримура — известный японский художник, как и Монро, работающий в жанре перевоплощения. Он сделал специальный проект, посвящённый блокадным рисункам, перевоплотился в художницы времён блокады Веру Милютину. Они перекликаются с Монро, находятся в одной плоскости, но придерживаются совершенно разного уровня, потому что работы Монро носят мощный, яростный характер открытого веселья, отчасти даже кликушества, а у Моримуры довольно серьёзный проект, хотя в основе его лежит вроде бы простое переодевание.

— Изначально «Манифеста» — это своего рода панъевропейская биеннале молодёжного искусства, дерзкая и открытая ко всему новому, впервые проведённая на изломе холодной войны и культивирующая идею объединения европейских государств. В этом году она проходит в стране, где первая редакция обсуждаемого на самом высоком уровне проекта основ государственной культурной политики отвергает толерантность и другие европейские ценности как таковые — на противопоставлении им держится весь документ. Отношения России с западным миром достигли сейчас очередного исторического минимума. Как этот контекст влияет на работу «Манифесты»?

— Все как-то очень боятся. И слева, и справа. Мне кажется, что страх, по большому счёту, неоправдан. Манифеста проходит в музее, закрытом пространстве, что защищает искусство от всех наносных интерпретаций и избавляет от всякой ерунды. Эрмитаж — некая территория искусства. Тут стоят статуи обнажённых мужчин и женщин, греческих языческих божеств, которые по новому закону, наверное, могут оскорбить чувства христиан, свергнувших язычество. Но это не значит, что эти произведения нужно убирать из экспозиции. Наоборот, они являются важнейшими объектами культурного наследия Петербурга и России. Без них культура, даже в том ущербном варианте, который она сейчас, как многим кажется, принимает, не могла бы существовать.

Когда работы находятся на территории искусства, они не могут оскорбить верующих, вообще никого. Входишь в музей — значит принимаешь некие музейные нормы, правила поведения. Поэтому то, что ты видишь, является великим произведением греческой пластики, а не идолищем поганым, которое тебя вводит во соблазн. То же самое с «Манифестой». Художница Марлен Дюма делает портреты десяти гомосексуалистов, которые тоже находятся на территории искусства. Она ничего нового не открывает, просто говорит, что Чайковский и Оскар Уайльд — гомосексуалисты. Прекрасно, Дюма же не обвиняет в гомосексуализме кого-то другого. Она говорит прописную истину и не более того. Если мы вынесем её на щит политической борьбы, то, конечно же, она сразу окрасится в тот или иной цвет. Но музей не позволяет этого сделать: перед нами всего лишь портреты великих людей — и никто не может обвинить нас в нарушении закона, сколь бы нелепым, допустим мне лично, он ни казался. Как главный музей страны мы его обязаны соблюдать, поэтому там, где дети могли бы оказаться в ситуации, не соответствующей их возрасту, стоят знаки 18+ и 16+.

Просто мы хотим, чтобы «Манифеста» состоялась и чтобы она не была закрыта из-за того, что какие-нибудь бескультурные люди посчитают, что их чувства были оскорблены, и теперь будут опять стремиться сделать себе пиар. Я не могу избавиться от мысли о том, что главная проблема всех наездов состоит в том, что люди просто хотят сделать себе имя на Эрмитаже. Они думают, что если они «засудят Эрмитаж», их все будут узнавать.

 

— У вас же есть ещё и публичная программа. Её куратор уже обещала сложные, даже жёсткие проекты. Известно, что один из них будет связан с войной в Грузии. Вы не боитесь, что столкновение с реальностью может закончиться болезненно для художников и сотрудников «Манифесты»?

— Я не боюсь, потому что «Манифеста» — изначально задумана как биеннале, которая говорит о проблемах. По большому счёту, любое место можно назвать проблемным. Та же спокойная, хранимая богом Швейцария. Я жил там полтора года и представляю, что там за проблемы. Другого порядка, чем у нас, но они тоже есть. И следующая «Манифеста» в Цюрихе тоже будет фокусом на проблемы. В этом её формат: одно ты видишь из телевизора, другое ты слышишь на улице, третье ты читаешь в интернете. Манифеста даёт новый угол — взгляд художника, который приходит, говорит: «На самом деле всё обстоит вот так».

 

Эрмитаж не приемлет по какой-то внутренней исторически сложившейся цензуре, если мы снимем со слова «цензура» политической акцент

 

Сейчас у нас есть такая интеллигентская особенность — гипертрофировать всё, что происходит в России, говорить, что всё ужасно и становится только хуже. Мне кажется, что «Манифеста» будет как раз иным, открытым опытом смотрения на всё, что здесь происходит. В этом отношении, я думаю, «Манифеста» делает очень хорошие шаги, потому что каждый закон, каждая проблема тестируется с разных сторон. Мы же знаем случаи, когда однажды принятые глупые законы отменяются. Например, закон об отмене зимнего времени.

— Люди, наделённые властью, начали всё чаще и чаще вмешиваться в вещи, в которые они вмешиваться не должны, в том числе и в культурную политику. Может случиться такое, что на определённом этапе начнутся прокурорские проверки, Мединский скажет в интервью, что вы ведёте антироссийскую деятельность?

— Есть Эрмитаж, и есть российская культура. Провокации, порнографию, антисоциальные призывы Эрмитаж не приемлет по какой-то внутренней исторически сложившейся цензуре, если мы снимем со слова «цензура» политической акцент. Сделать перформанс в зале Рембрандта, наверное, никто не захочет, но никто и не разрешит, потому что это своего рода храмовое место в культуре, священное.

— Но Матисса же сняли.

— Это давно планировавшийся переезд Матисса, Пикассо и всех импрессионистов в залы Главного штаба, которые под них и создавались — анфилады с верхним светом в сторону Певческого моста была сделана специально для них. Это намного лучше, чем залы третьего этажа, где они находятся уже 50 лет. С одной стороны, исторически сложилось, что Матисс всегда там, но, с другой стороны, залы маленькие, с низким потолком, неудобные, и Матиссу, этим огромным полотнам, там тесно. Особенно теперь, когда все поняли его уникальность.  Претензии музея Пушкина состояли в своё время в том, что у Эрмитажа недостаточно места. Теперь мы протестировали климат в залах и наконец показываем это новое место. Поскольку переезд планировался к 250-летию музея, Каспер Кёниг предложил совместить его с «Манифестой». На этой неделе вы увидите, как Матисс смотрится в новых залах. Внутри Эрмитажа уже существует множество мнений, как он висит, хорошо или плохо, подходит ли цвет стен. И совсем скоро всё это выплеснется в городской контекст. Интеллигенты будут вновь обсуждать Матисса. Я допускаю, что кого-то новые комнаты Матисса привлекут больше, чем повод в них попасть — «Манифеста».

Комиссар «Манифесты 10»: «Искусство в принципе внепатриотично». Изображение № 2.

— И Матисс точно привлечёт людей к этому зданию.

— Да, на это мы и рассчитывали. Последние полтора года мы его тестировали, планировали, как сюда пойдут люди. Потом сюда переехали Кандинский и Малевич. Следующий этап — сюда переезжают импрессионисты, на которых всегда ходят смотреть, потому что смотрят на «Блудного сына» Рембрандта, на «Мадонну Литту» и на импрессионистов.

— Возвращаясь к основам культурной политики в России. Вы наверняка читали этот документ. Мне интересно ваше мнение с позиции искусствоведа и философа. 

— Знаете, тут немножко смешивается тёплое с мягким. Его авторы хотят достичь патриотического воспитания и делают это средствами искусства, которое в принципе внепатриотично. Оно делается разными людьми, в разных странах и в разных медиа. Когда я учился в школьном кружке Эрмитажа, дети подходили к картине Пуссена «Битва израильтян с амаликитянами» и спрашивали друг друга: «Ну что, где тут наши?» Невозможно найти «наших» в некоторых картинах Эрмитажа в принципе. Как и в некоторых произведениях кино. Потому что они не только о том, что есть наши и не наши и что наши всегда побеждают. Политикам не следует забывать, что искусство сложнее этой простой и ясной максимы. Можно создавать сугубо патриотические фильмы. Например, Лени Рифеншталь создавала патриотические фильмы, из этого получилось мощнейшее произведение искусства, до сих пор считающееся классикой кино.

Единственный плюс этой ситуации — в том, что в России исторически усложнение условий игры зачастую даёт толчок к появлению чего-то очень мощного и концептуального, что потом входит в историю искусства. Известный вопрос: если бы Достоевского не послали в Сибирь, стал бы он великим писателем? Я, наверное, не должен этого говорить, но если сейчас посмотреть на художественную сцену Европы, то там художник занимает чёткую социальную роль. Вы ходите на работу в журнал, а он ходит в студию и там работает и производит некий продукт, который столько-то стоит. Занимает некую нишу в обществе. И места для появления Достоевского, который сейчас изменит понимание всего мира, наверное, меньше, чем в России, где перекраиваются законы и прочие условия игры. Если наступят условия николаевской России с жёсткой, строгой цензурой, возможно, появятся интересные вещи, которые потом весь мир научат чему-то новому. Но может быть, что из-за этого вообще уже ничего никогда не будет.

— Получается такое движение вопреки. То, что вы сейчас делаете с «Манифестой», — это тоже своего рода движение вопреки тому, что происходит вокруг.

— Мы не стремимся делать нечто антипатриотическое, но мы и не стремимся «оспоривать глупца», как сказал бы Пушкин, и следовать ожиданиям публики. Наша задача — показывать то, что мы как эксперты считаем очень важным, то, что является последним этажом в башне искусства, которая растёт до небес. Мы не имеем права показывать что-то проходное. А считать ли это патриотическим или воспитывающим — это уже не только нам решать.

 

Что меня разочаровывает в этой ситуации — многие деятели искусства идут на поводу у некой истерии, может быть, интеллигентской истерии или интернет-истерии

 

По большому счёту, российская государственность до сих пор держится на Екатерине и Петре, на том, что они построили — прежде всего воплощением этого является Эрмитаж. «Отсель грозить мы будем шведу». Если говорить про Пушкина, у него есть эта тема, что «здесь город будет заложен назло надменному соседу». Но вот именно это «назло» акцентированно звучит для чуткого уха: оно присутствует в российской государственности довольно давно, его можно проследить и осмыслить. В этом есть определённая суровая правда. Я думаю, что итог этого «назло» — не только прекрасный город, гимн Петербургу.

— Каспер Кёниг в своём интервью для Deutsche Welle сказал, что команде «Манифесты» в течение семи недель не платили зарплату. Это правда?

— Я не знаю. Наверное, правда. Я не работаю в «Манифесте» и не получаю от них зарплату. В любом случае, зарплаты «Манифесты» никак не зависят от Эрмитажа, у нас разные бухгалтерии, разные источники. Как мы потом выяснили, в том интервью имели место ошибки перевода.

— Также господин Кёнинг сказал, что в России нет гражданского общества, её политический строй похож на латиноамериканскую диктатуру, что ему трудно работать с представителями музея и что «нас здесь — то есть „Манифесту“ — не хотят». Кого он имел в виду — правительство города? Эрмитаж? Какие-то силы на более высоком уровне?

— Я думаю, это интервью было жестом отчаянья. У него в целом сложилось вполне чёткое ощущение Петербурга как города, где современное искусство в принципе не очень-то приветствуется на разных уровнях. Понятно, что для моих старших коллег, хранителей старинных коллекций, современное искусство — это просто какая-то чушь. Они даже вникать в это не хотят. Кто-то уже пишет, что это всё сатанинское и развращает души наших детей — для тех, кто находится в этом дискурсе, это ещё и преступление. Понятно, что обычный человек в Петербурге ничего не знает о «Манифесте», а когда узнает из неправильных источников, то уже и не захочет её. В целом, господствует некое незнание ситуации, в связи с этим неприятие. Ленивы и нелюбопытны, чего уж тут.

— Раньше, в феврале, вице-губернатор Василий Кичеджи называл «Манифесту» важным мероприятием для создания позитивного имиджа России за рубежом, скорее всего, именно так представляли себе основную цель биеннале чиновники Смольного. С тех пор политическая конъюнктура полностью изменилась, и сейчас иногда создаётся впечатление, что для них «Манифеста» действительно окажется излишней.

— Я как раз считаю, что для города это во всех ситуациях выигрышный момент.

Художники в основном не отказались от участия. Как сказал Каспер, «если мы сейчас всё отменим, в России все только скажут: „Отлично, эта ваша гадкая „Манифеста“ отменилась, чёрт с ней, и как хорошо, что её нет». В России это будет ещё одна лишняя капля на мельницу закрытий и запрещений, обскурантизма, который, к сожалению, проскальзывает очень часто во всякого рода решениях. Решению «Манифесты» остаться можно только аплодировать, потому что за ним стоит нежелание говорить тем же языком, которым часто начала говорить власть. «Вы захватили Крым, а мы тогда уберём „Манифесту“?» Ну это же детский сад.

А что касается позиции города, для Петербурга это один большой плюс из-за огромного количества профессионалов и журналистов, которые донесут информацию о городе. Такой подарок дорогого стоит. Город стремится создавать события, у нас проходят бесконечные форумы — юридический, экономический. «Манифеста» — своего рода художественный форум. Город, который, кстати, активно финансирует «Манифесту», может только радоваться. Я не думаю, что произошло какое-то серьёзное изменение, деление на то, что произошло до и что произошло после Крыма.

— Но Каспер Кёниг говорил, что они приехал сначала в одну страну, через два месяца приняли закон о гей-пропаганде, он оказался в другой. Бэнкси сейчас отменили, «Новых британских художников» отменили, возникли проблемы с постановками кольтовскими на книжном фестивале, европейские театры отказываются у нас выступать. Вещи происходят. И когда отменяли «Новых британских художников», там тоже звучала фраза о том, что договаривались мы в одной стране и буквально через день очутились в другой.

— Страна закрывается, страна открывается, вся история России такова. Что меня разочаровывает в этой ситуации — многие деятели искусства идут на поводу у некой истерии, может быть, интеллигентской истерии или интернет-истерии. Многие вещи оказываются на поверку не такими страшными, как о них говорят. Моя позиция такова — делай своё дело хорошо. Если тебя обвиняют в том, что ты не прав, докажи, что ты прав, как это было у нас с Чепменами.

— У вас крайне рациональная риторика. Но люди, которые вмешиваются в искусство и могут это делать, часто придерживаются эмоциональной риторики. И, увы, часто эта риторика торжествует. Или мне тоже эта проблема кажется преувеличенной?

— Нет, вы правы, она существует, но… Я, конечно, сейчас что-нибудь очень рациональное опять скажу, но понятно, что эмоции нас всех захлёстывают. Тогда можно работать в Швейцарии, где никаких эмоций нет, всё просто. Но мне как раз сейчас интересно работать здесь, потому что эти острые ситуации, проблемы, умные или совсем не умные наезды на музей как раз показывают общество. Музей сейчас является лакмусовой бумажкой общества. Всё, что происходит, огромные законодательные и эмоциональные скачки, они все находят отражение здесь, в главном музее страны.

 

Каждый закон, который мы могли бы нарушить, мы изучили.
На каждый упрёк мы сможем ответить

 

Сейчас есть слово «артивизм» — политика, которая выступает в форме искусства. Единственной целью такого высказывания является изменение текущей политической ситуации. Это имеет право на существование, и прекрасно, что всё это существует — жизнь обязывает. Но когда такого рода проект происходит в Эрмитаже, это довольно глупо выглядит, на мой взгляд. 

Когда кто-то залезает в римский саркофаг в Эрмитаже, я вижу в этом только хулиганство. Мне понятен политический контекст этого высказывания, но всем понятно, что к искусству это отношения не имеет. Портить памятники противозаконно и глупо.

— Не обязательно же смывать с себя «Единую Россию», как в той акции, которую вы приводите в пример. У вас на «Манифесте» есть и война с Грузией, и фотографии с Майдана, и дискурс, посвящённый политике двойных стандартов, российской демократии в том виде, в котором мы её сейчас наблюдаем. Много правильных для современного искусства, острых, кризисных вещей. Может, именно они смогут навлечь на себя какое-то нежелательное внимание?

— Я уверен, что они навлекут внимание и что будет множество людей, которые придут и будут ругать Эрмитаж. Но будьте уверены, что ни один проект, который мы утвердили здесь, не нарушает законов РФ. Каждый закон, который мы могли бы нарушить, наш юридический отдел изучил. На каждый мотивированный упрёк мы сможем ответить. К сожалению, сегодня приходится специально об этом думать.

Мне кажется, «Манифеста» принесёт больше позитива, чем негатива. Понятно, что её сейчас будут обвинять все: правые — за то, что она якобы слишком левая, левые — за то, что якобы она слишком правая. Рассматривать эти обвинения как проигрыш «Манифесты» — изначально ошибочная позиция. Я рассматриваю это исключительно как выигрыш. Это большое достижение, что она происходит, что художники приехали, что они работают, что всё это в Эрмитаже. Я думаю, что у нас сейчас очень сложная ситуация, но при этом Россия — самая интересная страна на свете. Не как, например, Финляндия, в которой ты открываешь газету и читаешь: «Ежи переходят дорогу, не давите ежей». Я вынужден быть оптимистом, потому что иначе я бы, наверное, просто уехал и жил в более спокойной и скучной стране.

— Всё было бы прекрасно, если бы у нас не было политических заключённых, правового беспредела, таких совершенно мрачных вещей, которые физически влияют на твою жизнь, сужают тем или иным образом твоё культурное поле и, кажется, уже завтра могут прийти в твою комнату, в твой компьютер, в твои социальные сети. Реально повлиять уже не на акционистов, которые сознательно идут на риск, а повлиять на тебя просто потому, что ты имеешь позицию.

— Согласен. Но я историк по образованию, в России это уже столько раз было. Ситуация для страны принципиально не новая, отнюдь. При этом существуют всякие контрпроекты, другой интернет, и я не уверен, что всё однозначно закрывается. Поэтому и интересно, что всё туда-сюда крутится. Понятно, что эмоционально это ужасно, но сейчас можно уехать или закрыться от этого, заниматься исключительно своей профессиональной деятельностью. Проблема в том, что, с одной стороны, мы говорим: «Наши гражданские права нарушены», — но с другой стороны — мы только и делаем, что это обсуждаем. А что мы реально делаем, какие наши действия? Часто я не вижу в этом рационального звена.

Особенность нашей ментальности — мы всё воспринимаем слишком активно и эмоционально. Когда смотришь на события со стороны, видишь их несколько иначе. Как раз вчера обсуждали с людьми, живущими во Франции: при том, что пресса пишет только об ужасах Путина, многие, и в том числе левые, его поддерживают, потому что человек что-то делает, производит действия. Франсуа Олланд, говорят они мне вчера, вообще ничего не производит и в народе называется «плавленый сырок». Лично меня ужасает то, что делает Путин. Я в шоке от аннексии Крыма и считаю, что нельзя нарушать международные договоры о границах. В исторической перспективе стране от этого будет только хуже. Сегодня общество разделилось на интеллигенцию, которая плачет оттого, насколько это всё ужасно, и на большинство — обычных людей, которые просто по привычке к самосохранению всё это поддерживают. И вот уж наш интеллигентский плач и истерия по поводу «Крым наш» звучат почти в унисон. В целом это наша раскачанная эмоциональность, которая показывает нашу слабость. Мы очень эмоционально ослаблены сейчас. Поэтому я стою на позициях более рациональных.

ТЕКСТ: Алексей Павперов 
Фотографии:
 Яся Фогельгардт, Евгения Йозефавичус