В Петербурге 24 мая — после 16 лет сражений, надежды, отчаяния и бюрократии — откроется музей-квартира Иосифа Бродского. Музей будет расположен в квартире № 28 в доме Мурузи на Литейном проспекте — именно там в 1955 году (будущему Нобелевскому лауреату тогда было 15) семья Бродских получила «полторы комнаты». Недавно в СМИ появилась информация о том, что куратором музея якобы станет Николай Солодников, известный в городе по культурному проекту «Открытая библиотека» и в прошлом — по работе на «100ТВ». В интервью The Village Николай рассказал, почему он на 99,9 % не хочет возглавить музей, как удалось договориться с соседкой Бродского, все эти годы не желавшей продавать свою комнату в бывшей коммуналке, и как музей поможет сохранить рассудок всем, кто не хочет уезжать из России.

— История с созданием музея Бродского тянется какое-то огромное количество лет...

— 16.

— ...и в этом году мы вдруг узнаем, что вы будете куратором музея.

— Я куратор процесса создания музея, но при этом, скорее всего, директором этого музея, заведующим этого музея, куратором этого музея я не буду — на 99,9 %.

— А кто будет?

— Не знаю. И никто ещё не знает.

— Как выберут куратора?

— Я думаю, это определит музейное сообщество в лице Музея Ахматовой, в согласии или обсуждении с культурным блоком Смольного. То есть мне делали предложение, рассматривалась моя кандидатура как куратора — мне просто на данном этапе по-человечески неинтересно возглавлять этот музей.

— Почему?

— Скажем так: я бы себя, наверное, видел в какой-то немного другой ипостаси, другого рода деятельности. Я понимаю, что сегодня повестка дня такая, что не до культуры — просто вообще, если посмотреть в целом, широко. Что скорее всего интерес города, инвесторов, людей, от которых зависит развитие этого музея, после 24 мая немного подугаснет. Я, честно говоря, начиная с июня 2014 года занимаюсь музеем практически в ежедневном режиме — и силы мои, и энтузиазм тоже не бесконечны. Потому что это всё делается на общественных началах, как бы это странно ни звучало.

— А зачем вы изначально подключились к процессу?

— Меня пригласила встретиться-поговорить директор музея Ахматовой Нина Ивановна Попова. И сказала: «Мы 16 лет топчемся на месте, просто затык и тупик, совершенно непонятно, что делать. Может быть, есть какие-то мысли, идеи?» Я сказал: «Окей, давайте попробуем». Моя деятельность заключалась в том, чтобы свести всех вместе — Смольный, музей, фонд (создания музея Иосифа Бродского. — Прим. ред.), журналистов и так далее. И двинуть эту перегруженную телегу в какую-то сторону. И то, что сегодня идёт ремонт, а 24 мая откроется музей — и была моя сверхзадача. Но я живой человек, у меня огромная семья, мне надо работать, зарабатывать, надо как-то существовать.

— Курировать музей вам предложили на общественных началах?

— Нет, там, видимо, будет какая-то должность заведующего филиалом Музея Ахматовой. Но мне 33 года, и это не та деятельность, которой мне на сегодняшний день хотелось бы заниматься. Фактически в сегодняшних условиях заведовать музеем означает сесть в кресло и заниматься бесконечным писанием бумаг, отчётов. Мне это неинтересно и просто не нужно. Нет, конечно, есть люди, с которыми бесконечно приятно работать в связке — та же Нина Ивановна, Александр Фёдорович Малышевский (советник Георгия Полтавченко. — Прим. ред.), блестящий человек, интеллектуал, умница, благодаря ему произошло 90 % подвижек. Но от этих людей не всё зависит, к сожалению. Во всё это включена огромная армия чиновников.

Дом Мурузи. Фото: Alexxx Malev. Изображение № 1.Дом Мурузи. Фото: Alexxx Malev

 — Я так понимаю, что, когда вы присоединились к процессу создания музея, всё было в стадии безнадёжности?

— Безнадёжность в том, что на тот момент были окончательно испорчены отношения между фондом в лице Михаила Исаевича Мильчика и соседкой Бродского Ниной Васильевной Фёдоровой (соседка отказывалась продавать свою комнату, в итоге было принято решение сделать из неё отдельную квартиру, а к музею Бродского проложить отдельный вход. — Прим. ред.). Люди даже поговорить между собой не могли без того, чтобы не начать ругаться через 30 секунд. Она обвиняла его в том, что он всё делает для того, чтобы музей не появился. Что ему очень нравится быть председателем фонда по созданию музея, а когда музей создадут, смысл для него будет утрачен. Он её постоянно обвинял в прессе в том, что она главное препятствие на пути создания музея. Это был клубок взаимных упрёков и оскорблений. И внутри фонда — среди членов правления — тоже были очень разные взгляды на будущее музея. Нужно было всем объединиться, найти точки опоры, которые позволили бы сдвинуться. Но мой приход не означает «пришёл, увидел, победил». Пришлось налаживать контакт с Ниной Васильевной (соседкой Бродского. — Прим. ред.) в течение полугода бесконечных разговоров.

— А как это было? Точка зрения Нины Васильевны в СМИ не особо звучит.

— Просто она не даёт никому интервью. Она человек, который живёт своей личной, частной жизнью.

— Но ведь это правильно.

— Да, конечно, правильно. Почему-то все считают, что она должна в едином порыве вместе со всей страной воодушевиться в память о нобелевском лауреате, почётном гражданине Санкт-Петербурга Иосифе Бродском. А он для неё — Иосиф Бродский, который жил рядом с ней энное количество лет в этой квартире, сосед её. Великий поэт, без сомнения — она его так и воспринимает. Но она гражданин Российской Федерации, который имеет право на частную, спокойную жизнь. И она никак не хочет становиться заложником какой-то дурацкой ситуации. И в данном случае её точно так же оскорбляли бесконечные упоминания в прессе того, что она якобы является препятствием. Её это унижало, она от этого очень закрывалась, обижалась. Человек просто хотел нормального разговора, хотел, чтобы были учтены её пожелания, права, чаяния. Это непросто. Она человек пожилой, одинокий, всю жизнь провела в коммунальной квартире, а мы знаем, как это людей меняет, какой отпечаток накладывает. Но таковы обстоятельства, такая страна — которая не смогла предоставить Нине Васильевне за все эти годы отдельной квартиры, той, которая бы её устраивала. Хотя у неё запросы не были заоблачными.

— Так и что именно она просила?

— Она, с одной стороны, хотела, конечно, какую-нибудь отдельную квартиру в этом же районе. У неё хороший район, тихий двор, близко к метро. Те варианты, которые ей предлагал фонд в своё время, её не устроили. И ей страшновато. Она и хочет съехать с этой квартиры — но для неё это как выход в открытый космос. Она одна, ей не на кого опереться. Мы можем вызывать у неё какое-то доверие, но всё равно. Сегодня Николай тут есть, завтра его нет. Сегодня он что-то пообещает, она согласится, а завтра что? С чем она останется? Я понимаю её прекрасно. Поэтому она приняла для себя решение: давайте разделим эту квартиру. Всё. Начали постепенно договариваться, шаг за шагом: как, что. Где стенки трогаем, где нет. Как она будет жить во время ремонта — потому что она остаётся в этой квартире. Спасибо огромное нашему архитектору-проектировщику Сергею Падалко, удивительной терпеливости человек. Он часами просиживал с ней на общей кухне. У неё инженерное образование, она прекрасно читает все планы, схемы. И вот он с ней каждую стеночку, все материалы, все нюансы проговаривал. И всё менялось: это она хочет, потом не хочет. Но в итоге договорились, 24 мая откроется музей.

Выездное совещание по вопросу создания музея-квартиры Иосифа Бродского (2012). Фото: Евгений Асмолов / ТАСС. Изображение № 2.Выездное совещание по вопросу создания музея-квартиры Иосифа Бродского (2012). Фото: Евгений Асмолов / ТАСС

— Я правильно понимаю, что процесс сошёл с мёртвой точки именно тогда, когда удалось договориться с Ниной Васильевной? Или было ещё что-то, о чём мы не знаем?

— Ну, это самое главное — что удалось уговориться с ней. Во-вторых, большой подвижкой было распоряжение губернатора, связанное с шагами, которые город должен предпринять для того, чтобы музей появился. Был прописан план действий для администрации Центрального района, для Комитета по культуре, для КГИОП, КГА — чтобы все препятствия и барьеры оперативно исчезали. Личное распоряжение губернатора. Потому что когда вице-губернатор, ещё прошлый, Василий Николаевич Кичеджи, занимался этим, оказалось, что этого недостаточно. Всё равно всё замывалось. Все берут под козырёк, потом ничего не делают. И вот пришла новая команда — вице-губернатор Кириллов, советник губернатора Малышевский— они добились того, что город начал действовать на опережение: всё, о чём мы просили, делается не то что быстро — а даже быстрее, чем хотелось бы.

— Но ведь и при Матвиенко отдавали распоряжения.

— Да нет, при Валентине Ивановне были выполнены колоссальнейшие задачи, связанные с выкупом комнат: в итоге в квартире остались всего два собственника — Нина Васильевна и фонд. Это невероятной сложности вопрос. Роль Валентины Ивановны в общем процессе создания музея огромная. Каждый сделал что смог. 

— Расскажите про общение с армией чиновников. За то время, что вы занимаетесь музеем, в профильном Комитете по культуре успел смениться глава...

— Слушайте, я за эти годы пришёл к одному выводу: всё, что происходит на уровне комитетов — это не самостоятельные решения. Все комитеты боятся брать на себя ответственность. Всё. Пока губернатор тире вице-губернатор не скажет, никто никакой ответственности на себя никогда не возьмёт. Только личный контроль губернатора. Личное участие каждый день. Вот вертикаль власти. Я с чиновниками знаком на протяжении нескольких лет, мы друг друга прекрасно знаем, но... Пока нет личного контроля первого лица в городе, никто ничего делать не будет. Плюс всё находится под контролем Москвы, с ситуацией знакомы и советник президента по культуре Владимир Ильич Толстой, и министр культуры.

— Кстати, когда Мединский приезжал в Петербург на «Открытые диалоги» (команда Николая Солодникова ежемесячно организует их в библиотеке имени Маяковского. — Прим. ред.), он высказывался про музей?

— Конечно, я его пригласил на открытие. Он сказал: «Ну если откроете — приеду». Я сказал, что откроем. Значит, приедет. 

— Вам не приходило в голову, что если есть такое сопротивление отовсюду — может быть, это какой-то знак, что не очень-то и нужен музей городу? 

— Если смотреть на эту ситуацию так — то в этот Петербург и в эту страну, я уверен, Иосиф Александрович не вернулся бы, если бы был жив сегодня.

— На Васильевский остров не пришёл бы умирать?

— Нет. Так же как и Михаил Барышников, который и ныне здравствует (дай бог ему здравствовать), по-прежнему не приезжает в Россию. Ещё при жизни Иосиф Александрович говорил о том, что очень быстро — даже с приходом Ельцина — всё стало возвращаться на круги своя. То есть Советский Союз де-юре распался, а де-факто всё осталось как есть. И сегодня, когда у власти находятся на 90 % сотрудники Комитета государственной безопасности — то есть люди, которые в 1972 году вынудили Иосифа Александровича покинуть эту страну...

— Так и Полтавченко выходец из КГБ.

— И Полтавченко в том числе. И Владимир Владимирович Путин, и все-все. И при этом я знаю, что огромное количество людей в Смольном — вице-губернатор Албин, например — являются большими поклонниками творчества Бродского. Огромное количество людей его читают и почитают. Но если абстрагироваться и посмотреть на это всё со стороны — как бы вы ответили на вопрос, приехал бы сейчас в Петербург и Иосиф Александрович Бродский? Я отвечаю: скорее нет.

 — Так если не приехал бы, может, и музей не нужен?

— Музей нужен не для него. Музей нужен для людей, которые разделяют философию жизни, мировоззрения Иосифа Александровича. Которые смотрят на положение дел и вещей примерно так, как смотрел он. Я знаю, что он скептически относился к идее любого музея. Но поверьте, то, что он написал, и то, какое воздействие эти стихи оказали на огромное количество людей, заслуживает того, чтобы эти люди могли увидеть «Полторы комнаты». Я видел глаза людей, которые там уже побывали — ещё когда не было музея, просто приходили в это пустое пространство. Это важно для живых. Потому что, глядя на то, что происходит — во внешней, внутренней политике страны, — понимаешь, что иметь такое место, такую точку, это как санаторий-профилакторий. Это как краткий курс лечения. Ты доказываешь себе и ты доказываешь окружающим, что не все ещё сошли с ума. И что назад пути нет. И если Иосиф Александрович победил — а он победил, — рано или поздно победим и мы. Важно не забывать, что мы ничем не хуже того самого кота из творчества Бродского, которому всё равно, кто является генеральным секретарём партии. 

 — 24 мая музей точно-преточно откроется?

— Да.

— И не закроется сразу после этого?

— Знаете, я тут более оптимистичен, нежели остальные участники процесса. Кто-то говорит о том, что мы, наверное, 25-го закроем двери и продолжим делать ремонт, работать над постоянной экспозицией... Я знаю, что 24 мая будет возможность посетить музей. И если 24 мая откроется — уже никак его не закрыть. Можно открывать на полтора часа в день. Я предпочитаю всё-таки говорить о том, что будет очень ограниченный доступ. Но то, что можно будет договариваться, приходить какими-то группами — одна-две в день... Потому что квартира уже физически будет музеем. Работа над экспозицией, конечно, будет продолжаться и закончится, наверное, к декабрю. 

 — На недавней пресс-конференции по поводу музея Бродского рассказывали про огромное количество проблем, с которыми сопряжена работа над созданием пространства: начиная с того, что не будет нормального входа — того, которым пользовался сам Бродский, заканчивая 32 видами грибка, которые обнаружили...

— ...обнаружили, когда делали исследования нижних перекрытий в квартире. Сейчас усиливают перекрытия, какой-то процесс борьбы с грибком уже идёт. Но вообще это не так быстро, поэтому какие-то оригинальные экспонаты, за которые отвечает Музей Ахматовой, в это пространство перемещать нельзя, иначе потом музей получит по шапке от контролирующих органов. Поэтому все первые музейные решения связаны с мультимедиасредствами, фото и видео материалами. С тем, что не предполагает наличия в квартире оригинальных вещей. Хотя их очень много теперь: есть американский кабинет (в Музее Ахматовой. — Прим. ред.), были вещи из квартиры в доме Мурузи, а сейчас ещё приехали вещи из бруклинского кабинета — там 700 килограммов, посылочка такая. Для того, чтобы они выставлялись в этом пространстве, нужно какое-то время. Как раз к декабрю 2015-го справятся.

Фото: Николай Солодников. Изображение № 3.Фото: Николай Солодников

— На какой стадии работы над музеем сейчас? Заходить туда посторонним уже нельзя?

— Очень сложно зайти. Какие-то коридоры уже ограничили, сделали временный санузел, душевую кабину для Нины Васильевны. Подняли полы, укрепляют перекрытия. Пыльно, грязно, ничего не видно. Сами «Полторы комнаты» — в нетронутом состоянии: закрыта дверь, всё покрыто защитной плёнкой, доступ туда ограничен. Там всё как было. Весь ремонт идёт на территории коридора и двух смежных кухонь.

— Я, конечно, прошу прощения за такой циничный вопрос, но Нина Васильевна — женщина пожилая...

— 76 лет. Она на год старше Иосифа Александровича. 

— Все мы не вечные.

— Дай бог ей здоровья.

— Но вот когда всё случится — как поведёт себя музей?

— Не знаю. Это как думать про то, что «а вот когда не станет бабушки с дедушкой»... Это можно про себя в меру испорченности проговаривать — а публично про это рассуждать я даже не хочу.

— Расскажите, что конкретно мы увидим 24 мая, когда зайдём в музей? Я так понимаю, вход будет отдельный?

— Да нет, нормальный вход. Все эти стоны по поводу того, что потеряли вход с улицы Пестеля — ну и что? Зайдите с улицы Короленко. Это сразу за углом. Заходите через двор — он совершенно замечательный, его наконец приведут в порядок.

— А сейчас он в плохом состоянии?

— Сейчас он в обычном состоянии: ему уделяют внимания столько же, сколько всем остальным обычным дворам в Петербурге. А так как откроют музей, там 24 мая будут первые лица присутствовать — ну конечно, наведём порядок выше среднего. И этот порядок будут поддерживать на радость жителям дома. Поднимаемся по лестнице на второй этаж и попадаем в огромную кухню коммунальную. А там уже, как рассказывала Нина Ивановна Попова, будут сделаны решения с помощью видео, фото, связанные с коммунальным бытом. Как у Бергмана — «Шёпоты и крики»: и стенограмма суда будет звучать (в 1964 году Бродского судили за тунеядство. — Прим. ред.), и что-то ещё... Прямо, в лоб, не связанное с жизнью Иосифа Александровича Бродского. Я был сторонником более абстрактных решений. 

— Например?

— Я вообще считаю, что это пространство надо было оставить в покое, не фото, не видеонаполнение нужно было делать, а только звуковое: шорохи и шёпоты. Люди, которые приходят в музей, как правило, уже с интеллектуальным бэкграундом: они знают, что такое коммуналка ленинградская 50–60-х годов.

— Но и иностранцы, которые ничего о коммуналках не знают, будут приходить.

— Да, будут. Но они и без этого увидят коммунальную квартиру, потому что она таковой оставалась до последнего. И усиливать это при помощи видео или фотографиями... Ну в данном случае музейным работникам виднее, спорить ни с кем не хочу. Но я считаю, что пространство нужно было оставить пустым, оставить его в покое. Музыка, разговоры, доносящиеся откуда-то, — это было бы более эмоционально, интеллектуально.

 — А есть какой-то идеал музея-квартиры для вас? Я имею в виду из уже существующих. 

— Нет. Музей-квартира — это колоссальная, на мой взгляд, проблема, нерешённая. 

— А музей-квартира Достоевского в Петербурге?

— Может быть, да. Это то, что из достойного и интересного. Но в целом это колоссальная проблема. Все эти ленточки, верёвочки: «не трогать», «не заходить». Пришли посмотрели: вот эта ваза, эта книга, эта игольница, с помощью которой вышивала мама героя, — всё это, конечно, скучно, тривиально и в какой-то степени даже пошло.

— Вы говорили, на открытии будут первые лица — имеются в виду Мединский и Полтавченко или кто-то ещё первее?

— У губернатора точно в планах открытие. Естественно, а как: 75 лет, Нобелевский лауреат, почётный горожанин. Про министра не знаю, но он точно в курсе. Я даже знаю, что и президент в курсе того, что музей откроют 24 мая. Когда Владимиру Владимировичу представляли план мероприятий Года литературы, в том числе был пункт, связанный с возможным открытием музея. 

— Расскажите про других соседей музея. На пресс-конференции прозвучало, что хотят выкупить квартиру под «Полутора комнатами».

— Хотеть не вредно. Там живёт семья.

— И она, насколько я понимаю, ещё не в курсе, что у неё собрались что-то выкупать?

— Да. Я вообще против таких заявлений в прессе до того, как начнётся конкретный разговор. Я с этой семьёй знаком, регулярно с ними встречаюсь в связи с ремонтом, потому что сыпется штукатурка, пыль.

— Не жалуются?

— Нет. Они вообще нормально к этому относятся, потому что понимают, что, помимо прочего, идёт укрепление их потолков, которые могли обвалиться в любой момент. Нормальные мужчина и женщина живут там, ни сном ни духом о том, что кто-то будет делать им какие-то предложения. Тем более я не уверен, что эти предложения вообще прозвучат со стороны города или инвесторов. 

— А кто ещё живёт там из соседей — из тех, кто непосредственно ощущает на себе ремонт?

— Ещё есть две квартиры над музеем. Жители тоже ничего не высказывали — скорее, высказывали мы, потому что от одних соседей были регулярные протечки, которые сейчас, к счастью, прекратились.

— Говорят, помещения для полноценного музея слишком маленькое — всего 160 квадратных метров. 

— В доме есть решение проблемы: чердак. Там тоже нужно будет получить согласие жильцов, но это всё-таки общая собственность. Его можно было бы использовать как часть музейного пространства, хотя это и не сняло бы вопрос, связанный с переводом квартиры в нежилой фонд. Но надо выходить на диалог с соседями и разговаривать без прессы. Чердак — 300 квадратных метров, потолки под восемь метров. Фантастика. Сделать там выставочное пространство, зал — для лекций, обсуждений. Там лифт есть со двора — нужно только отстроить ещё один отсек. А сейчас там ничего. Одни голуби.

   

Фотография на обложке: Открытая библиотека