В августе в Петербурге после первого этапа реставрации для горожан откроется Новая Голландия. Отреставрированные здания обещают показать только осенью, летом же на острове будут работать временные павильоны. Главным новшеством должно стать масштабное озеленение: к августу на Новой Голландии обещали высадить 200 взрослых деревьев; в мае организаторы рапортовали, что деревья «прижились и наконец-то распустили листья». Обещают также, что главным элементом останется газон с креслами и стульями в стиле мебели из Люксембургского сада в Париже. Подробнее об этапах открытия Новой Голландии читайте в нашей новости.

Реставрацией острова занимается голландское бюро West 8, отвечающее также за концепцию новой Тверской улицы. По просьбе The Village архитектурный журналист Мария Элькина поговорила с Адрианом Гезе, основателем бюро и одним из самых известных ландшафтных архитекторов мира.

— Какой сюрприз нас ждёт в августе, когда откроется Новая Голландия после реконструкции?

— Главным сюрпризом будут высокие деревья, тень и высокий газон, где сразу захочется устроить пикник.

— Это будет похоже на лес?

— Нет, конечно, это будут скорее отдельно стоящие деревья, там будет открытое пространство для фестивалей, для пикников, для разного рода неформальных сборищ. По краю будет проходить эспланада, где можно гулять как раз в тени деревьев.

— Как вы решили, что главной фишкой тут должен быть именно ландшафт?

— Петербург обладает совершенно особой красотой каналов и мостов и чудесной романтической атмосферой. Новая Голландия имеет очень чёткий треугольный план. Когда мы впервые сюда попали, мы в первую очередь отметили для себя её ценность как исторического памятника. Мы видели много проектов, сделанных до нас, в том числе и архитекторами с большими именами. У меня осталось впечатление, что они делали ставку на архитектуру, на то, чтобы произвести впечатление новыми постройками. Мы же больше думали о наполнении, об антропологии и социологии. И мы решили: «Давайте лучше начнём с зелени, будем добавлять сюда деревья, а не здания». Если вы взглянете на план Санкт-Петербурга, то вы увидите, что линия (Адмиралтейский проспект, Конногвардейский бульвар), начинающаяся у Адмиралтейства, продолжается до самой Новой Голландии, и мы решили, что лучше не закрывать ничем открытые края острова, чтобы издалека было видно, что там происходит.

— Как вы решаете, где и какие деревья надо посадить?

— В первую очередь в Петербурге довольно специфический климат, это нужно принимать во внимание. Мы выбрали липы, так как часто видели их в Петербурге и смогли уговорить инвесторов проекта купить их в немецком питомнике, который и прежде имел опыт по поставке деревьев в Петербург — чтобы не было сомнений в том, что они приживутся. Когда вы увидите ряды деревьев на Новой Голландии, вы моментально догадаетесь, что их высаживали не швейцарцы — понимаете, о чём я? Деревья ведь в природе никогда не растут как в регулярном парке. На Новой Голландии они тоже высажены немного нерегулярно, так что если одно или два упадут, вы даже и не заметите.

Потом мы подумали, что набережные лучше отделать гранитом плотного серого цвета. Мы взяли местный гранит и сделали края изогнутыми, чтобы казалось, что тут вообще нет никакого дизайна, как будто бы так было всегда. Нам хотелось найти такой нейтральный подход, который при этом сделал бы Новую Голландию потрясающе приветливым местом. Люди могут здесь гулять, здесь будут павильоны под деревьями, фонари ночью, тень летом и заснеженные деревья зимой.

— Что насчёт зданий?

— Мы решили начать с небольших построек: сцены, инфокиоска, туалетов, киосков с едой. Мы придумали ещё детскую площадку в виде корабля на деревянном каркасе, чтобы дети могли представить себя Петром Великим, повернуть штурвал и почувствовать, что такое корабельное дело. Нам повезло, потому что наши коллеги, работающие на Новой Голландии, нашли местных плотников, которые смогли воссоздать этот каркас фрегата в масштабе 80 % от натуральной величины.

В здании бывшей кузни в ноябре откроется клубный дом с рестораном, который должен стать центром острова, социальным и культурным. Прямо перед зданием мы решили разбить большой травяной сад. Мы сажаем здесь декоративные травы, ничего искусственного и вычурного. Хочется оставить и сохранить эту романтичную атмосферу острова.

Травяной сад

— Как вы думаете, бывают ли ситуации, когда, чтобы оживить старое здание, надо всё-таки пристроить к нему что-то новое?

— Я бы не стал говорить в общем. В этом проекте мы думали про городские события, концерты, publicart, фестивали, про детей, про создание особой атмосферы, про запах цветов и так далее. Вероятно поэтому нас и выбрали в конце концов для реализации этого проекта.

— Есть ощущение, что архитектура, несмотря на глобализацию, в последние годы становится всё больше и больше чувствительна к местному контексту?

— Да, именно так я и думаю. Наши проекты в разных частях мира разные. Мы делаем парк в Сеуле не так, как в Мадриде, и не так, как в Петербурге. Корейский проект, парк Йонгсан, это что-то вроде Центрального парка в Нью-Йорке, в нём должны отражаться все оттенки корейского пейзажа. Здесь, в Петербурге, парк должен быть более уютным. Знаете, в России такие страстные люди! Им не нужно многого, чтобы чувствовать себя хорошо.

— Действительно ли архитектору трудно работать в России?

— Вовсе нет. Я думаю, это очень интересная страна для работы. Россия отличается от всех других стран. Ну хорошо, да и нет… Я из Нидерландов, и когда мне приходится работать в Бельгии, я понимаю, что нас как будто бы разделяет океан. Французскую или итальянскую культуру бывает очень сложно понять. Вы не представляете себе, насколько разнообразна Европа. У нас есть много общего, но одновременно мы и совершенно разные. В России надо работать в сотрудничестве с местными профессионалами, которые знают местные стандарты, понимают, как устроена власть и бюрократия. Но у России же блестящая история и наследие XIX века. Я вот люблю Россию, приезжаю сюда каждый год, начиная с середины 1980-х. Я серьёзно, не шучу.

— То есть вы ездите не только по работе, но и для удовольствия? И где вы бываете чаще всего?

— Обычно в Петербург и Москву. Во времена СССР я ездил в Тбилиси и на Украину, путешествовал по монастырям по Золотому кольцу, бывал в Сибири и на Урале.

— Вы ощущаете сильное расхождение между голландским и русским менталитетом? Мне оно долго казалось огромным, но недавно я оказалась в Амстердаме в национальный праздник, День короля, и мне показалось, что вот в этой манере что-то шумно праздновать у нас есть что-то общее.

— Окей, спасибо. Я тоже чувствую что-то похожее по отношению к вам. Я помню в 1980-е годы, когда всё ещё шла холодная война, я подумал, что хочу увидеть Россию, почувствовать дух этой страны. Тогда можно было поехать только с группой туристов в сопровождении гида, и вы не могли, в общем, выбирать, куда именно вы хотите отправиться. Три года спустя был организован международный архитектурный конкурс, который должен был проходить на российском корабле «Лев Толстой», совершавшем двухнедельный круиз по Чёрному морю и дальше в Сиракузы и Венецию. И я подумал: «Ух ты! Надо ехать, надо это сделать!» И с тех пор у меня появились друзья в России. Так случилось, что все те архитекторы, с которыми я подружился на том корабле, стали знаменитыми. Я тогда выиграл первый приз, и это тоже способствовало тому, что я в своей голове глубоко привязался к России.

— То есть мы не так безнадёжно далеко, как Бельгия?

— Для меня лично не существует океана между Нидерландами и Россией. США — столица мирового капитализма, а Россия для меня столица романтики и сентиментальности. Я был поражён тем, какие в России душевные люди и какие они сумасшедшие. Они говорят и пьют, и снова говорят, и говорят, и говорят до полуночи. И у них в голове каждую секунду возникает новый план по переустройству мира — я так это полюбил. Я даже мальчика назвал Юрием в честь Юрия Гагарина. Гагарин — мой герой. Знаете, они просто сажают тебя в капсулу и запускают в космос. Каким надо быть смелым, чтобы решиться на это! Это мой идеал. В русских интересно то, что если у них появилась страсть, то они не остановятся, пока не разобьют лоб об стену. Мне это бесконечно нравится. Жизнь такая трудная, и ты всегда должен контролировать массу сложностей. Но в России ты понимаешь, что все мы просто валяем дурака. Мы глупые, мы терпим неудачи, мы мало что понимаем. Русские всё время показывают тебе это, как в зеркале. Здесь это как ежедневный ритуал. Я бы не сказал, кстати, этого о русских женщинах, они как раз всё правильно делают, на них и держится страна.

Детская площадка

Однажды много лет назад меня позвали на дачу на выходные. В магазинах было пусто, но на столе была еда и напитки. Я был положительно шокирован и подумал про себя: «Вот это и есть жизнь». Почему мы так всё усложняем? Надо просто крепко держаться друг друга, надо иметь друзей, нужно обмениваться чем-то, и никогда не известно, что случится завтра. Конечно, есть и обратная сторона. Россия брутальная и непредсказуемая страна, здесь надо уметь уходить в себя, что для западного человека очень сложно.

Конечно, я люблю ещё русскую музыку, литературу и архитектуру. Не забывайте, что всё это производит на нас колоссальное впечатление.

— И кто ваш любимый русский писатель?

— Дурацкий вопрос! Пушкин!

— Не такой уж и дурацкий, вы отвечаете на него так, как ответил бы русский человек. Иностранец сказал бы Достоевский или, может, Лев Толстой.

— Да ладно, я не оговорился! А если серьёзно, то Пушкина просто мало переводили, и на английский, и на голландский. Это более глубокий слой русской души. Не то что один лучше, а другой хуже. А вы вспомните Маяковского, который писал, что Эйфелева башня должна прогуляться из Парижа аж до Москвы. Русская музыка и литература — это что-то грандиозное.

— Мне кажется, что Нидерланды ближе к визуальной культуре.

— Да, у нас нет особо литературы и композиторов, и кухни тоже скорее нет, мы умеем только создавать землю. Голландцы — мастера ландшафта. А потом они его рисуют, вот и всё. Мы планируем, боремся с водой, роем рвы, создаём новые земли на дне океана, строим системы дренажа и прокладываем каналы. Это и есть искусство Голландии. То, что получается, потом рисуют тысячи художников. Я не только про XVII век, был же ещё Ван Гог и Мoндриан, и даже сегодня у нас совершенно сумасшедшая живопись.

— Сегодня у вас ещё и отличная архитектура. Заново построенный Роттердам — очень красивый город, хотя и не в том смысле, в котором мы назвали бы красивым Петербург.

— Вы единственный человек в мире, который это говорит. Роттердам тем и прекрасен, что он не симпатичный. Люди здесь бедные, здесь гигантский порт и пьяные моряки, и за это мы и любим Роттердам.

— Хорошо, я настаиваю, что он всё-таки красивый, но правда и в том, что он непретенциозный — вероятно, как раз потому, что бедный.

— Да, это то, о чём в Америке говорят «без балды». Люди здесь очень честные. Вы садитесь в трамвай, смотрите на людей и говорите себе: «Отлично, это хороший день». Вы не думаете: «О боже, я тупой, я не хочу просыпаться», — ничего такого с вами не происходит. В Роттердаме очень много мигрантов, самый низкий уровень дохода во всей Голландии, люди страдают от жизни, они очень много всего делают, здесь высокая безработица и постоянные конфликты на этнической почве. И благодаря этому у людей в Роттердаме есть милосердие. У всех есть проблемы, и это всех объединяет. Люди в Амстердаме или Лондоне хорошо устроены, они богаты и отлично образованны, и они встречают по одёжке. Им интересно, были ли вы на вечеринке и если нет, то почему вас не позвали. Это другая культура, где очень легко почувствовать себя неловко. В Роттердаме всем плевать, если ты глупый или на тебе слишком много всего надето. Ну, погода плохая, что такого.

— Давайте вернёмся к Петербургу и ландшафту. Мне кажется, что главная проблема у нас как раз не с архитектурой, а с зеленью. Давайте попробуем представить, как превратить Петербург в зелёный город.

— Согласен. Я думаю, что лучшим решением было бы не создание парков. В России в целом очень сильно на города давит автомобильное движение. Было бы здорово уменьшить дороги на одну полосу, расширить тротуары и посадить на них деревья. Мы работаем сейчас над Тверской улицей в Москве. Сегодня это шоссе, которое проходит по городу и упирается ни много ни мало в Кремль. Это очень неприятно для людей, пыли полно и воздух загрязняется, ветрено и неуютно, улицу не перейти и по тротуару ходить удаётся с трудом. В результате и бизнес в первых этажах еле выживает. И мы думаем с командой КБ «Стрелка», можно ли расширить тротуар хоть на полполосы, высадить улицу деревьями и создать микроклимат, чтобы на Тверской ощущалась смена сезонов. Мы хотели бы сделать тротуар более дружелюбным, чтобы можно было идти по нему с чувством собственного достоинства. Это была бы значительная перемена для города. Невский проспект — визитная карточка города. Он должен, как и сейчас, быть бульваром, но на нём должна быть зелень, как на бульваре. С учётом бюрократии и финансовых проблем в Петербурге что-то серьёзное можно было бы сделать за пять лет.

— Какие города самые удачные с точки зрения озеленения?

— Есть разные традиции и разные решения. Стокгольм — очень зелёный город, ландшафт в виде воды, фьордов и парков прямо-таки врезается в него. Берлин — очень интересный город, потому что там деревья растут по краям улиц и зелёные дворы, так что со спутника город выглядит тотально зелёным, почти как лес. Во Франции лучший город — это Париж, где есть несколько зелёных бульваров и великолепные знаменитые парки. В Лондоне каждый третий или четвёртый квартал в григорианском стиле не застроен, на его месте находится парк. Хорошо, или вот Нью-Йорк, очень резкий город, очень брутальный, и Центральный парк в нём — что-то вроде парадиза, райского сада, полная противоположность Нью-Йорку, вы чувствуете себя, как будто переродились, когда заходите. У каждого города свой подход к озеленению, и все они работают, просто по-разному сложилось исторически.

— Вы работали над большим мастер-планом в Амстердаме, и в связи с этим я задам вам последний вопрос: как сделать хорошую набережную на Севере? Если это вообще, конечно, возможно.

— Я родился в Дордрехте. Дордрехт — это лучший в мире пример города у воды, он красивее Венеции. Вы можете утверждать, что Пушкин лучший писатель на свете, а я утверждаю, что Дордрехт — самый красивый на свете город. Если вы увидите размах воды, её жестокость, замёрзшую реку и стремительность весны, когда лёд начинает таять и вода несёт его вниз по течению… Воды тут действительно бурные и беспощадные. Так вот, я думаю, что идеальная набережная на севере — это не Копакабана (название знаменитого пляжа в Рио-де-Жанейро. — Прим. ред.), но очень уютный внутренний слой воды. Когда я гуляю по каналам Петербурга, в моём мире присутствуют миражи Невы, находящейся неподалёку, и Пушкина, который когда-то гулял здесь. На первой линии могут быть даже пьяные моряки, проститутки и игровые автоматы, а вот вторая линия очень человечная, уютная, сложная, мягкая, и я думаю, что это-то и есть идеальная северная набережная, этот лабиринт внутренних вод.


Фотографии: обложка, 1, 2 – West 8 и фонд «Айрис»