В понедельник в Сети неожиданно появилась петиция, в которой сотрудники Музея архитектуры просят министерство культуры не назначать директором Елизавету Лихачеву, сотрудницу филиала музея — Дома Мельникова. В качестве аргументов приводились отсутствие административного опыта, ученой степени, научного опыта и веса в профессиональной среде, упоминается также скандал вокруг Дома Мельникова, когда внучка архитектора обвинила команду Лихачевой в рейдерском захвате. Во вторник письмо с тем же содержанием отправили премьеру Дмитрию Медведеву. Утром в среду Елизавету Лихачеву официально назначили директором Музея архитектуры. Мы встретились с ней в первый рабочий день после назначения и поговорили про Дом Мельникова, будущее музея, выяснив, почему команда хочет уйти и что вообще происходит.

Фотографии

Катя Закливенец

— Расскажите о концепции развития музея, которая стала причиной вашего назначения.

— Мы скоро ее выложим в общий доступ. Концепцию мы написали совместно с Павлом Кузнецовым, скандально известным директором Дома-музея Мельникова. Мы подумали, а почему бы нет? Вдруг выгорит? А если не выгорит, будет хороший экспириенс или хотя бы строчка в CV.

Концепция очень простая. Музею нужна постоянная экспозиция. Для того чтобы ее сделать, нужна некоторая подготовительная работа. Если мы сейчас разместим постоянную экспозицию в парадной анфиладе, негде будет делать выставки. Это неправильно. Выставочную работу останавливать нельзя, потому что в основной экспозиции многие вещи не покажешь. Значит, необходимо освобождать площади и организовать экспозиционное пространство, а фонды нужно вывозить. Нужен депозитарий. Большой, красивый, как в «Старой Деревне», как в Каподимонте. Не просто депозитарий, а открытый, с открытыми реставрационными мастерскими. Культурный центр. После того как фонды вывезут, старое здание нужно отреставрировать и приспособить для музейных нужд.

Это что касается материальных ресурсов. Еще нужна фондовая работа. Что мы хотим рассказать про русскую архитектуру? Где место русской архитектуры в мировом художественном процессе? Музей представляет некую программу, некое видение. Нельзя просто взять и повесить на стенку какие-то вещи, это будет не экспозиция, а выставка достижений народного хозяйства. Постоянная экспозиция должна стать результатом большой фондовой работы, мы должны эту работу организовать. Нам нужно выработать свою концепцию.

И еще нужна полноценная просветительская деятельность. Она включает в себя не только экскурсии по постоянной экспозиции, не только лекторий, но и выездные истории, сотрудничество со школами. Нужно детей сюда водить, это очень важно. Сейчас Музей архитектуры отсутствует на карте города. 25 лет, с 90-х, этого музея нет. Результат вы видите на улицах. Выросло уже два поколения людей, которые не знают истории русской архитектуры. Это плохо.

— Какие сильные стороны вы сейчас видите в музее? И какие слабые?

— У нас сильный коллектив. Фонды — тоже сильная сторона, у нас очень интересная коллекция. Слабые стороны? Нехватка ресурсов. Пространственных, финансовых, управленческих. Задачи стоят огромные. Как мы их будем выполнять? Контракт подписан на год. У нас есть оперативные и стратегические задачи. Первая оперативная задача — создание попечительского совета.

— Кто туда войдет?

— Пока не готова называть фамилии. Но представления об этом у меня есть. С частью людей я сейчас уже общаюсь. Мне бы хотелось, чтобы это были музейщики, притом не только классических музеев, но и других, более современных, московских и не московских. И представители бизнес-сообщества.

— Девелоперы?

— Может быть. А может, просто те, кто любит русскую архитектуру. И так называемое экспертное сообщество, но не только архитекторы, а еще искусствоведы, которые понимают историю русской культуры. И, разумеется, представители министерства культуры, представители власти. Все, что будет происходить в музее, будет происходить по согласованию с министерством. Представляю, как это звучит со стороны... Сейчас публика демонизирует государство. Вернее, некоторая активная часть фейсбука. Это их ошибка. Государство — это народ, если говорить словами Дидро. Не надо противопоставлять себя государству, мы здесь живем, это наша страна. Если не мы, то кто? Сидеть трындеть, что у меня нет образования… (Вздыхает.)

— Вам предстоит работать с огромным проектом, буквально горы свернуть. Расскажите о вашем управленческом опыте, который позволит с этим справиться.

— Мой главный управленческий опыт — это Дом Мельникова. Легко управлять, когда у тебя полно ресурсов. Попробуй сделать что-то, когда у тебя два человека, 24 часа в сутках и денег нет. А вокруг Екатерина Викторовна Каринская и все остальное. Знаете, перед открытием дома для публики мы полтора месяца его отмывали. Нас было 10–15 человек, из музея все. А потом мы все же открыли его для посетителей. Я считаю это вторым своим самым большим достижением в жизни, первое —рождение дочери.

Дом Мельникова… Обычно говорят, что это шедевр гениального русского архитектора, но почему? Для меня это просто сформулировать. Это одно из десяти главных достижений мировой архитектуры. Список начинается с Парфенона и заканчивается Домом Мельникова. Это мой научный взгляд. Каждое здание можно назвать вехой, которая отмечала определенный этап в жизни архитектуры. Парфенон отметил греческую классику, Пантеон — купольные постройки и так далее. А Дом Мельникова, как Дом Корбюзье, или лучше Наркомфина, который ближе к России, ответил на важнейший вопрос, который стоял перед архитекторами к тому времени уже три сотни лет. С конца XVIII века нужно было понять, как должен жить простой рядовой горожанин.

Понимаете, почему русский авангард лучший в мире? Ведь не мы его придумали, появился он во Франции, и основные идеи сформулированы не у нас. Но только мы в рамках этого движения предложили два пути. У нас есть вариативность. У нас есть Малевич и есть Кандинский. Так же и в архитектуре. У нас есть Гинзбург и Мельников. И городские ячейки, и Дом Мельникова. Это важно —правда важно. Когда есть разные варианты жилья в городе, мы получаем многообразную городскую среду. А когда появляется единственная верная линия партии, получается Бутово. Или лучше —Бирюлево. Прекрасные, конечно, районы. Их любят, наверное, жители. Но жить там нельзя. Это мое личное глубокое убеждение. Микрорайоны —это зло. Типовые многоэтажки П-44 враги придумали.


Музей — это сохранение, изучение и просвещение. Это его главные функции

Рабочий кабинет Елизаветы Лихачевой, который ранее принадлежал Давиду Саркисяну

— А вы сами где живете?

— Как раз в П-44. На станции метро «Пролетарская». Всю свою жизнь почти живу на Таганке, теперь просто ближе к реке. Дома серии П-44 ненавижу. Бесят эти потолки. В одном углу комнаты 2,70, в другом — 2,75. Модернизм зашел в тупик, а Мельников предложил из него выход.

— Наверняка с такими убеждениями вы поддерживаете план по сносу хрущевок.

— Нет. Я вообще против любого сноса. Я же искусствовед и считаю, что нельзя ничего трогать, можно найти применение хрущевкам. Мне нравится немецкий подход в этом плане. В Дрездене после войны восстановили маленький кусочек исторической застройки, все остальное там — советский модернизм, это же ГДР. В 90-х и начале 2000-х немцы очень умело обошлись с этой советской архитектурой. При необходимости что-то проредили или, наоборот, уплотнили. Дома условно брежневской серии резали пополам, до восьмого этажа. Это было связано с подачей воды: чем выше этаж, тем дороже  — стоимость литра растет в геометрической прогрессии. Небоскребы — дело дорогое. Кажется, что вариант небоскреба более экономичен — меньше земли, больше народу, но при этом обслуживание такого дома обходится очень дорого. Именно поэтому пятиэтажное жилье — это оптимальный вариант. Другое дело, что в пятиэтажках не помешали бы лифты. Возможно, стоило бы по-другому посмотреть на планировку.

Про «лагутенки» можно говорить довольно долго. В свое время это было спасение. Люди из бараков и подвалов переезжали в свои квартиры. Сейчас представления о комфортности жилья другие. Хотя, например, японцы считают, что мы шикарно живем... Впрочем, я, конечно, не специалист, я в торговых организациях работала, не могу об этом рассуждать.

— В торговых?

— Ну, там, в петиции, об этом написали. Да, работала. У меня вообще первая запись в трудовой книжке — уборщица в книжном магазине. Работала я в торговых организациях, ну и что? Это 90-е были, все выживали как могли. У меня тогда мама работала в Пушкинском музее. Получала 500 рублей — это было два «Сникерса».

— А на самом-то деле вы наследственный музейный сотрудник?

— Да, я выросла в музее. Об этом никто не пишет. И в первый раз в Дом Мельникова попала в 1988 году. И просидела там три года. Ну как просидела, регулярно приезжала после школы, потому что мама работала с Виктором Константиновичем Мельниковым. Они делали каталог, описали все его живописные работы для Пушкинского музея.

— То есть вы не с улицы в музей Мельникова попали.

— Это судьба. Громко звучит, но это так. Я работала в министерстве внутренних дел, в Федеральной миграционной службе, умер Виктор Константиныч Мельников. Это было 5 февраля 2006 года. 12 февраля были похороны, на которые я пошла потому, что неплохо его знала и решила попрощаться. На поминки меня притащила мама, я не хотела ехать. Там мы познакомились заново с Екатериной Викторовной Каринской. Я думаю, что если бы она знала, чем все это закончится, она бы меня прибила в тот же момент. Но тогда она меня позвала в дом. Поскольку я работала тогда в органах, наверное, у нее была надежда, что я ей помогу в борьбе с сестрой.

А я не собиралась никому помогать, мне просто хотелось снова попасть в Дом Мельникова. Потому что общение с памятником — это всегда общение с памятником. Несмотря на то что тогда я, в общем-то, не имела отношения к искусствознанию, кроме своего происхождения. И в прихожей дома я встретила Давида Саркисяна, который мне сказал: «Лиза, вы тратите свою жизнь зря. Вы занимаетесь не своим делом. Идите в музей работать». Я такая: «Ну, Давид, у меня карьера, я учусь на юридическом, буду сотрудником». А он мне снова: не занимайтесь, мол, ерундой.

И вот я в первый раз пришла к нему, в этот кабинет. Он был совершенно другой. Этот стол стоял вот здесь вот, заставленный всяким барахлом... И Давид сказал, что с этого момента я буду работать у него в музее.

С самого начала я предложила создать сайт в интернете, на котором мы бы публиковали все про Дом Мельникова. Всю его историю. Потому что все рассказывали какие-то невероятные слухи и байки. И мне очень хотелось выложить все-все документы. Пусть сидят кому надо, сами в них разбираются. Давиду идея очень понравилась, и мы создали сайт. Ничего, правда, не выложили —Каринская тормознула процесс. Но я стала работать в музее и работала себе, работала. А потом Давид умер, и это был шок. Потому что никто не ожидал, что он может умереть. Никто не знал, что он болен. И я думала уходить даже из музея, но осталась. К этому моменту я уже училась на истории искусств и решила, что уж образование надо закончить работником музея.

— Вы тогда уже занимались экскурсиями?

— Это было попозже чуть-чуть. Я начала их делать в 2012 году. Я пошла в университет в 30 лет. Мне стараются предъявить как упрек, что диплом недавно получен. Как будто диплом — это вино, и с возрастом он лучше. Я поступила в университет, и это было абсолютно осознанное желание, я понимала, что хочу работать и дальше в сфере искусства и мне нужно профильное образование. Юриспруденция — это прекрасно, но историю искусств надо знать. Какие-то основные вещи я, конечно, знала, поскольку я выросла в среде искусствоведов. Но кто бы предполагал, что я потом напишу диплом про архитектуру на рубеже XVI–XVII веков.

Я училась на вечернем отделении, поскольку работала. И, когда была на четвертом курсе, тогда уже Ирина Михайловна стала директором, я убедила руководство создать полноценный просветительский отдел. Мы начали делать лекции. Сначала мы их сами читали, потом мы начали привлекать лекторов. И я могу сказать, что это моя гордость. Сейчас у нас один из самых популярных лекториев в городе. Средняя заполняемость зала — 60 человек. Это очень круто. Я вам могу сказать совершенно ответственно: для музеев вообще нереально. Мы умудрились популяризацией архитектуры затянуть такое количество народу. Девять тысяч в год были только на одних лекциях — это очень хорошая цифра. Будет больше. Сейчас сдадим флигель Руина, будет два лектория, и лекций тоже будет больше.

— С ближайшими планами, которые уже были здесь, в музее, до вашего прихода, что будете делать? Флигель Руина должны были открыть в начале апреля.

— Нет, Руину мы так скоро не откроем — это уже точно. Пока флигель не будет официально сдан и его не примет госкомиссия, никаких там мероприятий проводиться не будет. Я на себя такую ответственность не возьму.  Вдруг там что-то случится, кому-то что-то на голову упадет. Я в тюрьму не хочу. Мне и здесь неплохо.

— Озвучивались и другие большие выставочные планы. Выставка, посвященная юбилею Василия Баженова, по авангарду большой проект, например. Что с ними?

— По авангарду будет проект обязательно. И будут необходимые ресурсы — по необходимости. Все, что запланировано сотрудниками и предыдущим руководством, мы постараемся провести. Где-то, может быть, привлечем дополнительное финансирование, сделаем даже лучше, чем планировали изначально. Баженов тоже будет точно.

— А что в Руине будет после того, как она наконец откроется?

— Мы сделаем выставку, на основе которой потом соберем постоянную экспозицию. Она будет посвящена Константину и Виктору Мельниковым. Запрос на Дом Мельникова есть, людям пока эта тема интересна, но не все могут попасть в сам дом. Сейчас у нас главная претензия — почему мы записываем людей по телефону: «Вы что, не знаете, что есть интернет?». Знаем. Но в сам дом может зайти только пять человек в день, сто человек в месяц. В такой ситуации никакой интернет не справится со спекулянтами, которые с помощью простейшего скрипта будут выкупать все билеты. Поэтому пока придется дозваниваться. И чтобы в какой-то степени удовлетворить интерес к Мельникову, мы должны открыть экспозицию, чтобы немножко снять обострение. И мы это обязательно сделаем в этом году. Дальше посмотрим, контракт годовой, в конце срока будет понятно.

— Большая часть команды говорит о том, что уходит. Есть ли у вас кто-то на замену?

— Есть люди, есть. Вы должны понимать, что те, кто подписывают петиции против меня, — это не весь коллектив музея. Этих человек тридцать, а еще тридцать сидят и говорят, мол, отстаньте уже от нас, ради бога, со своими письмами. И они правы, потому что работать надо, некогда писать письма. У нас задач — во!

Уходят те, кто против моего назначения. Некоторые не хотят со мной работать. Ну, я же не могу их заставить. Но я не буду устраивать охоту на ведьм, искать, кто там подписывал эти письма и петиции. Я принципиальный противник любого рода цензуры и запрета на любое выражение своего мнения.

Пускай пишут петиции, это их полное, абсолютное право. Они считают, что я плохой директор? Я директор всего три часа. Или они считают, что я плохой человек? Ну пусть говорят мне это в лицо, а не пишут анонимки в интернете. И дают мне возможность объясниться. Это честно. А врать по поводу уголовных дел... Нет никаких уголовных дел, с чего вы это вообще взяли? Что за бред? И гражданских нет! Вы что? Министерство культуры — серьезная организация. Там профессионалы работают, и они не стали бы назначать на должность директора музея человека, на которого дело заведено.

Больше всего бесит неспособность людей сказать все в лицо. Я не кусаюсь. Младенцев не ем, даже несмотря на все эти слухи. Екатерина, когда взошла на престол, имела определенные сложности с правом на него. У нее тоже была проблема, не могла она бегать по стране и кричать:  «Я императрица, я-я-я-я-я!» Она наняла Василия Баженова, чтобы он строил Большой Кремлевский дворец. И вот Баженов стал олицетворением ее архитектуры. Я не взошла на престол, я пришла на работу, я хочу, чтобы все было хорошо. Я хочу хороший музей. Мне обидно за него, также мне всегда было обидно за Константина Степановича Мельникова, за его сына, за то, что фамилия Мельникова стала синонимом очередного скандала. Мне обидно за Музей архитектуры, понимаете?