Вообще-то здесь должно быть классное интервью главы одного из комитетов Смольного. Про зоопарк, Апраксин двор и «Новую Голландию». Но, по правде, я его, интервью, ещё в глаза не видела. Его, интервью, пишут и согласовывают — потом снова пишут и согласовывают в тишине кабинетов. Жанр «интервью по переписке» сомнительный, как любовь на расстоянии, но в данном случае выбора не было. Пресс-служба главы сразу заявила: он по-другому не даёт. А если даёт — то потом полностью всё переписывает. То есть всё-таки не даёт. 

«Как же, — спрашиваю из технического интереса, — вы так долго согласуете интервью, которое сам глава и написал?» Мне объясняют про то, что переписывают и согласовывают. И про то, что кандидат в губернаторы Петербурга Полтавченко вдруг развил активность, в связи с чем у комитета море мероприятий (в СМИ ежедевно мелькает: «Полтавченко открыл асфальтобетонный завод», «Полтавченко подарил епископу внедорожник», «Полтавченко посетил онкодиспансер», — вспоминается кавээновский номер, когда переключают телеканалы, а там на разные голоса «Путин заявил, Путин провёл, Путин, Путин, Путин»). Проникаюсь, сочувствую. 

В одном из старых выпусков журнала Esquire была прекрасная статья с картинками на тему того, как из-за прихотей заказчиков умные люди делают убогую рекламу. Я эту статью каждый раз вспоминаю, когда получаю текст интервью — моего интервью! — согласованный какой-нибудь казённой или бизнес-структурой. Иногда, впрочем, не получаю ничего — только бездну презрения.

Вот, например. Брала интервью у главы другого комитета. Пресс-секретарь, по возрасту годящаяся главе в матери, сперва поинтересовалась, популярное ли издание The Village, затем, перейдя на «ты», безапелляционным тоном сообщила: «Интервью, конечно, мне на согласование». Дело было перед дверью, ведущей в кабинет главы: стратегический манёвр по отступлению уже не совершить. Договорились, значит.

В итоге получился нормальный незанудный разговор — живой человек бодро отвечал на вопросы: без всяких «постановление номер такое-то», штампов, канцеляризмов и «воды». На вопрос о распорядке дня глава сообщил, что график у него плотный: «Например, сегодня я ещё не успел поесть». 

Вот это «поесть» пресс-секретаря, кажется, сразило наповал. В плохом смысле. Убрать! Действительно, как это: чиновник — и ест (или не ест)? Убрать из текста и привести интервью «в надлежащий вид». Звоню узнать, что это за вид такой.

— Я не довольна интервью. И сейчас его переписываю. А потом отправлю на согласование.

— Что конкретно там не так?

— У вас вообще какое образование? Вы где работали? Вот я работала у Матвиенко (проверила: действительно, было такое лет 10 назад). Почитайте другие интервью и поймёте. 

Или вот ещё случай с собакой того же Полтавченко. Это я от коллеги знаю, что у врио губернатора есть собака. Но в «официальных источниках» про это ни слова. А мы как раз составляли сравнительную таблицу данных по кандидатам в губернаторы. И там есть графа «Домашнее животное». Остальные четверо кандидатов без проблем рассказали про своих кошек и собак, чай не гостайна. Звоню в пресс-службу горадминистрации. 

— Высылайте официальный запрос.

— И про домашнее животное запросом?

— Да, это же личная информация.

Ответа на запрос, кстати, пока не было: ни про собаку, ни про ворон. Про ворон я спрашивала в Управлении ветеринарии: мне показалось, что в последние годы птиц в городе стало заметно больше, захотелось сравнить с официальными данными. Уже и орнитологи мне сказали, что популяция в норме, птиц не больше, чем обычно, а в Управлении всё молчат. Может, ворон считают?

Надо всё же заметить, что далеко не все казённые пресс-службы и чиновники в целом ведут себя как невменяемые стражи голого короля, — полно и нормальных людей. Так, когда вице-губернатор Василий Кичеджи только-только заступил в должность и раздавал первые интервью, на мой вопрос о согласовании он сочинил удивлённое лицо: «Зачем?» Но многим и многим не мешало бы ознакомиться с памяткой Олеси Герасименко (спецкорр «Коммерсанта»): «Практика согласования интервью — порочная». 

Почему вообще так происходит? Спецкорр другой газеты, «Новой», Елена Костюченко на недавней лекции в Петербурге рассказала, что последние несколько лет наблюдает тенденцию: государство на всех уровнях — от мелкого чиновника деревни Медвежий Угол до Путина — стремится скрыть информацию. Любую. Порой самую незначительную и безобидную. Это такое обсессивное расстройство вкупе с паранойей: «Как бы чего не вышло». Другого объяснения — помимо медицинского — у меня нет.