Когда я была беременна, меня в основном интересовали два вопроса: что такое схватки и как мне правильно распределить вещи между тремя разными сумками в роддом? Решая для себя эту головоломку с двумя неизвестными, я представляла себе некие идеальные роды. Ну насколько этот процесс вообще совместим со словом «идеальный».

Короче, представляла я себе всё так: поздно ночью в последнюю неделю августа, когда обязательно будет тепло, но спать с открытым окном будет уже неуютно, я проснусь и пойму наконец, что же такое эти самые схватки, о которых все, у кого есть дети, говорят так, словно это самое будничное явление на свете. И начну потихоньку собираться. Когда терпеть будет тяжко — а уж терпеть-то я умею, — мы с мужем вызовем такси и помчим в красивый роддом, где только меня все и ждали.

Ну и тут по закону жанра я должна сказать: конечно же, всё вышло не так. Конечно же, всё вышло не так. Но сейчас не об этом.

…В самом начале беременности я отчаянно пыталась понять, как правильно выбрать роддом. Стоит ли вообще его выбирать или нужно просто довериться бригаде скорой помощи и ехать туда, куда пошлёт диспетчер? А если я приеду на такси, возьмёт ли меня приёмный покой? Надо ли мне заключить контракт на роды? А если да, как я узнаю, какого врача выбрать, ведь в этом странном мрачном городе у меня нет друзей-гинекологов?

Пока я находилась в естественной для беременной женщины лёгкой панике по поводу всего, которую так в двух словах-то и не опишешь — какое-то это было смешение постоянной эйфории и желания всё упорядочить (по уму это называется синдромом гнездования), — мне постоянно попадалась на глаза «Снегирёвка» — так в Петербурге называют роддом имени профессора Снегирёва на улице Маяковского. Уж не знаю почему, но я как-то почувствовала, что с этим медицинским учреждением мне обязательно предстоит познакомиться (и я познакомилась — летом я лежала там в дородовом, и возвращаться туда не планировала, но кто я такая, чтобы решать судьбоносные вопросы).

Когда моя врач спросила, решила ли я, где мне хотелось бы рожать, я собиралась было ответить, что вообще-то мне не хотелось бы рожать вовсе, пусть у меня всегда будет живот, я привыкну, а к страданиям я пока что-то не готова. Но сказала, что, наверное, в «Снегирёвке». Почему? Да кто ж знает. Потом я, разумеется, передумала, составила хит-парад роддомов и даже выбрала себе один, но там меня отказались принимать в дородовое отделение, словно бы хотели сказать: «Вот и иди в свою „Снегирёвку“».

Пора было рожать. Пора было настолько, что нужно было родить ещё две недели назад. Тогда моя врач составила хитрый план и прямо на приёме вызвала мне скорую помощь. И вот я, без трёх своих сумок, которые я собирала и разбирала раз приблизительно шестьдесят — не меньше, в кедах, без обязательных халата и моющихся тапочек оказалась в карете скорой помощи. Она по воле диспетчера повезла меня в «Снегирёвку», юдоль моей боли и отчаяния. Я даже не удивилась. Сообщила мужу, попросила привезти мои вещи и приехала в роддом, где многое мне уже было знакомо.

Уселась на кровать и стала ждать. Ну вдруг, а вдруг сегодня. «Вдруг сегодня» продолжалось примерно неделю. А потом этот день настал. После ужина я наконец почувствовала те самые схватки, ощущения, которые никогда ни с чем не перепутаешь, как, например, процесс нанесения татуировки или похмелье. В ожидании чуда я спустилась в приёмное повидаться с мужем, который принёс мне бургер (это была одна из самых разумных моих просьб за всю беременность — в следующий раз я поела только через сутки), мы записали видеопослание нашей дочке, чья голова так давила мне на все органы, что мне было больно ходить вот уже недели две, и я вернулась в палату.

Ночью я даже попробовала родить — акушерка отвела меня в родильное отделение, где я читала врачам стихи Маяковского непосредственно во время осмотра, но меня оттуда попросили. Всю ночь я терпела, сложившись пополам над подушкой. Между схватками я даже сумела поспать. К утру мне разрешили остаться в родильном.

Там я поняла, что акушеры — самые бессердечные люди на свете, они ходили мимо меня и ещё нескольких девушек и вообще игнорировали наши страдания, словно схватки — это самое будничное явление на свете. Потолки были где-то в небесах. Мне было холодно. Но не было страшно. В какой-то момент я легла и подумала, что больше не могу, нет сил моих, как это всё вытерпеть, что же это делается, да больше никогда в жизни, ну и всё такое.

Ко мне приходила врач и её интерны. Все меня хвалили, что, казалось бы, должно было меня приободрять. Я знала, что ребёнку, преодолевающему в эти часы родовые пути, ещё сложнее, чем мне, и он не жалуется. И я не стала. Но я и не стала суперроженицей, которой собиралась быть: я надеялась, что мне удастся контролировать свою голову, следить за тем, чтобы она была включена и работала, однако к полудню мне просто хотелось тихо выть. Через три часа после этого на свет появилась наша дочь, горячая, влажная, цвета ягодного йогурта.

Я до сих пор не знаю, почему это всё случилось в самом старом роддоме города, «Снегирёвке», почему она так отчаянно звала нас к себе, да и какая теперь разница. Там я провела несколько чудовищных дней, самые трудные сутки в жизни, а потом ещё четыре дня в компании нового человека, того самого, с которым мы 41 неделю были вместе и теперь неразлучны. Теперь у Петербурга есть ещё одна девочка, чьи родители привезли в этот город большую любовь.