Поймала себя на постыдном удовольствии: могу часами изучать паблик «Мода петербургского метро». Желание всхохотнуть над ближним не присуще, наверное, только святым — при этом к самоиронии склонен мало кто (здесь вспомним финальное действие гоголевского «Ревизора»: «И неостроумно! Свинья в ермолке! Где ж свинья бывает в ермолке?»).

Вот человек разместил фото чьих-то ботинок, сравнив их с коровьим копытом. В ответ — 60 с чем-то комментариев: от «обувь колхозницы» до «на себя бы посмотрела, у тебя брови красные». На мой взгляд: ботинки как ботинки, брови как брови. Одна выделяется из толпы, другая — не очень, право обеих. Сами на себя смотрите. 

Но тут появляется страх: что если меня вот так, как уже было с одной знакомой знакомых, сфотографируют из-под полы, выложат на обозрение — и 60 человек, разным образом одарённые, начнут глумиться? И если такой страх есть — имею ли я право ржать в голос над другими несчастными? Но и осуждать глумящихся — имею ли я право? Этическая дилемма. 

Я неоднократно сталкивалась с чужой бестактностью по отношению к своему облику — причём не виртуально, а вполне реально. Лето 2011-го, вагон метро, станция «Петроградская» (на годы запомнила эти детали: травма). Я в легкомысленном платье с узором из мириад улыбающихся черепов. Кто-то хлопает по плечу. Думаю, присесть хотят, отодвигаюсь по периметру поручня. И тут через плечо мне прилетает от незнакомой — крайне, отмечу, доброжелательной — женщины: «Как вы можете такое носить? Это же дурной знак! Я здесь вижу десять символов смерти. Вроде хорошая девушка, снимите это!» (если бы я последовала совету незнакомки — осталась бы в одних трусах). Стою оторопев, доброжелательница же выбегает на станции. «Она права, — вдруг громко говорит другая, не менее незнакомая мне женщина. — Нельзя так одеваться». На меня смотрит весь вагон, кто-то смеётся. Хочется, чтобы один из десяти символов смерти поразил в самое сердце прямо сейчас — меня, а лучше всех обидчиков. Уже потом я прокручу в голове сто язвительных ответов — но там, в вагоне, на языке крутится одно: «Не ваше дело. Не ваше тело». 

В Петербурге платье я больше не надевала, берегу его для редких заграничных поездок. В одной из них — в центре Барселоны — меня остановил на улице приятный парень-каталонец, любитель Tarkovsky: «Какое красивое платье! У нас есть магазин, где много таких платьев — это рядом, давайте провожу».

Случай номер два. Лето 2014-го. На мне — снова платье, другое: синее, в пол. Подол время от времени путается в застёжках босоножек, поэтому на ходу придерживаю его рукой. Иду по Лиговскому. Вдруг от стены дома отделяется мужик, похожий на похмельного вэдэвэшника. Краем глаза замечаю даму с ребёнком, которых субъект пытался уничижать до того, как выбрал новую жертву — меня. «Гы-гы, ты чо мешок одела, давай порву его», — и плетётся следом. Ох, надела же. Сам ты мешок ерунды. Впрочем, поступаю как та дама с ребёнком — молчу. Тактика работает, мужик теряет интерес.

В чём же дело — во мне или в том, что в Петербурге слишком много «сумасшедших на данный час»? Моя сестра, которая в нулевые часто огребала пристальные взгляды и оценочные реплики от незнакомцев из-за слишком (по чьему-то мнению) ярких колготок, говорит, что сейчас по-другому: никто ни на кого — даже на отъявленных фриков — не обращает внимания. Но, как видно по паблику «Мода петербургского метро», хамство никуда не делось - просто переместилось в интернет. Закон сохранения энергии.

Это, на мой взгляд, всё та же фундаментальная проблема неуважения к инаковости (ближнего или дальнего, чудного или конформного, модного или немодного), которая вытекает из проблемы неуважения в принципе — я об этом уже писала здесь. А из неё, в свою очередь, вытекает проблема бестактности — лобовой или исподтишка: «Ты когда женишься/детей заведёшь?»; «Ты почему такая худая/толстая?»; «Чего ты в это вырядился?» Вопрошающий обижен, как будто объект вопроса — чиновник, не сделавший что должно на выплачиваемые им, вопрошающим, налоги. 

Наверное, единственный вопрос, который следует задать, причём самому себе, глядя в зеркало, — тот самый: «А твоё (моё) какое дело?»