Паям Шарифи рассказывает о том, что у него большой рот и о случаях, когда лучше промолчать

Bigmouth strikes again / And I've got no right to take my place / With the Human race
— The Smiths

     

У меня большой рот. У меня, в общем-то, и глаза большие, но это совершенно отдельный разговор, для отдельной колонки. Остановимся на рте это гораздо интереснее. В английском языке «иметь большой рот» может значить несколько вещей. Я не разбалтываю секреты, разговариваю не громко. Но то, что я говорю часто доставляет мне хлопот. Откровенно говоря, мне не раз за это собирались (иногда успешно) надрать задницу в каждой из стран где мне доводилось жить – в США, во Франции, в России, в Иране, в Великобритании. 

Возможно, кто-то увидит причину моих  проблем в том, что я родился и вырос в Техасе. 16 лет, проведенных в компании людей, значительно более глупых и толстых чем ты кого угодно сделают задиристым хамом. Всем начинающим острословам и засранцам стоит помнить о...

     

Правиле большого рта номер один: Я уверен, что есть обратная зависимость между размером рта и ростом каждого человека.

В моем случае, до 17 лет я был значительно ниже большинства своих одноклассников. Я вырос с автоматическим убеждением, что я могу сказать что угодно и, учитывая внушительную разницу между моим ростом и ростом большинства моих гигантских одноклассников в техасской школе, будет просто несправедливо тронуть меня хоть пальцем. Что только не сходило мне с рук: я называл своего директора в старшей шокле тихим фашистом за то, что он позволял ставить кантри с расистскими текстами на школьных дискотеках. Я третировал прославляющих Библию баптистских детишек покрывая их тетради огромными изображениями гениталий. В мормонов я кидался виноградом и обзывал их дегенератами. И за все это не схлопотал ни пинка, ни царапинки. 

Пару раз, правда, разница в росте не останавливала моих слушателей.

       

Правило большого рта номер два: Существует прямая зависимость между размером рта и скоростью каждого человека

Слегка осторожные и впечатлительные молодые люди в преддверии двадцатилетия как правило увлекаются определенным типом литературы, философии и искусства. Не смотря на переменчивость подростковой культуры Ницше как правило неизменен: от его резкого атеизма до помешательства ближе к концу жизни само упоминание его имени обычно звучит как заклинание для экзистенциально-озабоченной молодежи. Но я не мог позволить себе читать те же книги, что и подростки с выбеленными лицами и крашенными черными волосами, что обыкновенно носят ошейники с шипами. Готы и панки, в конце концов – недуг и бич белых людей. Жизнь и так непростая штука, чтобы еще выглядеть страшно и/или неопрятно. Я искал чего-то особенного, и в старших классах школы во Франции я остановился на течении, на которое особенно падки прыщавые романтики двадцати лет, живущие скорее жизнью духовной, нежели сексуальной – экзистенциализм в целом, и Сартр в частности. Подчеркнутая бескомпромиссная ответственность за свои слова, возведенная в культ в книге «Грязные руки» Сартра вдохновила меня на особый режим максимальной прозрачности. Иными словами, я пытался избавиться от барьера, отделяющего мысли от слов. 

  

    

Когда я вернулся в Техас чтобы закончить старшую школу я ввязался в историю, не то, чтобы серьезную, но все же. Казалось бы – умничающий иранец в Техасе – ходячая катастрофа. Ан нет, большую часть из того, что я говорил, люди просто не понимали, так что максимум, что мне доставалось – красная карточка на футбольном поле или случайный бокал пива, выплеснутый мне в лицо. А те, что понимали – что ж, способность пробежать стометровку меньше, чем за 11 секунд пару раз с легкостью вытаскивала меня из неудобных ситуаций. Позволять себе говорить гадости можно либо если ты берешь размерами, либо скоростью. В моем случае дерзость я себе позволял ввиду второго.

      

Правило большого рта номер 3: если собираетесь ввязаться в драку – выберете для этого страну, где закон – не пустое слово. 

Когда в 17 лет я решительно оставил родительский дом, и уехал сперва в Нью-Йорк, потом в Париж, после – в Санкт-Петербург и наконец в Лондон – тогда то и начались проблемы. Не сразу пришло понимание, что тот же самый барьер между тем, что у тебя на уме, и что у тебя на языке – становится ключом к выживанию. Чем больше я путешествовал по свету, тем яснее для меня становились границы между тем, что можно и чего нельзя говорить. С серьезностью и вниманием ученика я начинал ходить по линии дозволенного как если бы это был натянутый канат. Определенные вещи где-то уместны, а где-то – совсем нет. Если назовешь кого-то идиотом в Америке – то тем вызовешь максимум недоумение. Сделаешь подобное в Иране – и вся семья илиота количеством двадцать человек будет гнаться за тобой по улицам города, выкрикивая проклятия. 

Если вы остры на язык, тот факт что обиженную сторону наверняка будут сдерживать соображение финансового и юридического толка – очень успокаивает. В США есть закон и …. законные преследования и иски. Тот, кто решит проехаться по моему лицу, встретится не только с полицией, но так же, вероятно, и с адвокатом и финансовыми проблемами. О драках в контексте Америки можно сказать словами Билла Клинтона: "это все экономика, дурачье".

  

    

Увы и ах, в моей любимой России ситуация обстоит несколько другим образом. Некоторые нации просто крепче прочих, во всех смыслах. Путешествуя, мне доводилось общаться с поляками, французами, итальянцами, голландцами, немцами и т. д., и никаких опасений за собственную жизнь, или лицо, у меня не возникало. Мужчины либо маменькины сыночки (как в Италии или Польше), либо слишком хорошо воспитанны (как голландцы) или просто слабаки (как подавляющее число французов). Но в ряде стран, таких как Россия, или Англия, мне на собственном тяжелом опыте пришлось усвоить, что иногда стоит держать язык за зубами. Если где-то драка – это почти старомодное, попахивающее историей, занятие, – то в других – это неизбежный исход патовой ситуации, где каждый участник – заранее проиграл. Каждый острый на язык космополит должен знать меру: и мне свою тоже предстояло обнаружить. 

Холодным зимним вечером 1996 я с компанией друзей – Стасом, Сергеем, Пашей и их девушками оказался в «Грибоедове», клубе, который располагается в бывшем бомбоубежище в Петербурге. Когда мы были уже готовы выходить, я встал в очередь у гардероба чтобы получить наши пальто, и когда оказался у стойки, высокий мужчина буквально из ниоткуда прыгнул вперед меня, без слов отпихнул и протянул свой номерок гардеробщику. Я обернулся к нему и дал понять, что выходку мягко говоря не оценил. Он посмотрел на меня и сказал: «Радуйся, что ты иностранец, а то съездил бы тебе по роже». Увы, будучи дерзким острословом я, убаюканный памятью о техасских приличиях, вкупе со строгостью местных законов, невозмутимо парировал по-русски: «Да уж, хорошо что я иностранец, могу напомнить тебе, как стоит вести себя на людях». 

    

      

Прямохождение на двух ногах – ключевая особенность человека. Так что, не понимать, как так вышло, что, вот, ты только что стоял вполне себе вертикально, а теперь совершенно горизонтально распластался на полу – одно из самых неловких ощущений на свете. Когда сознание вернулось ко мне, я обнаружил, что лежу на спине, мужика, который так грубо пренебрег правилами очереди уже удерживают два охранника. Правда случилось это уже после пары ударов, включая тот, что вырубил меня. Охрана его выставила, менеджер отчаянно извинялся, заверяя, что нарушителя больше никогда в клуб не пустят. Мои друзья собрали мои вещи, и мы кое-как выбрались из клуба. Тяжелое снежное одеяло медленно покрывало улицы Петербурга. Стоило нам завернуть за угол, пройдя буквально метров 200, мне снова довелось испытать это неловкое ощущение: только что я был асфальту перпендикулярен и вот я, увы, снова оказался ему параллелен. 

В этот раз нам на помощь пришли служители закона, которые арестовали мужика, который, очевидно, только что вернулся из Чечни. Понадобилось пять взрослых мужчин – три охранника и двое моих друзей – чтобы оттащить его, разъяренного, от меня во второй раз. Возможно, он принял меня за чеченца. Возможно, ему казалось, что кто-то с кавказской внешностью, не имеет права находиться в подобном клубе. Ну, только если в качестве персонала, но уж точно не в роли отдыхающего. Возможно, ему просто была неприятна моя ухмылка. Это все лишь мои предположения. В одном я уверен наверняка: ему совершенно точно не понравился мой большой рот. Я почти уважаю этого парня за его упорство: он добрые полчаса ждал меня в минусовую температуру, чтобы стереть эту ухмылку с моего лица. Что ж, молодец.

Сэмюэль Беккет, которого в юности, да и не только в юности, пожалуй, не раз били за обескураживающую лаконичность его пьес, сказал как то: «Вечно пробовал. Вечно проигрывал. Не важно. Пробуй еще раз. Снова проигрывай. Проигрывай лучше». 

  

  

Иллюстрации: Илья Воробьев

Перевод: Лена Нуряева