«Милютинский сквот» — большая коммуна в центре Москвы, расположенная в одноимённом переулке, недалеко от станции метро «Чистые пруды». Весной 2015 года один из идеологов пространства, Пётр, нашёл заброшенный подъезд в доме дореволюционной постройки — подъезд этот сверху донизу стоял расселённым и закрытым на протяжении 20 последних лет. Собственник нашёлся быстро. Им, по словам Петра, оказалось юридическое лицо, строительная компания «Тема», её офис работает здесь же неподалёку — вывеску можно увидеть, если смотреть на дом из Боброва переулка (получить подтверждение этой информации в самой фирме The Village не удалось). Пётр связался с ней и договорился об аренде за помесячную оплату. Так в самом центре Москвы и образовалось место, которое всеми именуется сквотом, но по всем формальным признакам таковым не является — люди находятся здесь вполне легально и регулярно вносят оплату за съём комнат, причём деньги это немаленькие: в среднем на комнату каждый сквоттер тратит около 20 тысяч рублей. Однако живут обитатели пространства во вполне спартанских условиях: в «Милютинском» обшарпанные стены, плохая проводка, старые полы и двери, а также много вековой пыли, которая активно оседает на коже и вещах.

На каждом этаже подъезда — по одной квартире площадью 260 квадратных метров. Каждая целиком стоит 160 тысяч рублей. Внутри — восемь-девять комнат с высокими потолками, длинный коридор, общая кухня и ванная с туалетом. Жилые пространства начинаются со второго этажа (он же «Ещё не открывшееся пространство»), при этом на каждом этаже царит, что называется, своя атмосфера. Например, тот же второй здесь считается самым шумным и пьяным, где много тусуются и проводят мероприятия разной степени культурности. На третьем и пятом — более спокойные жилые зоны-коммуны, состоящие по большей части из представителей творческих профессий. Четвёртый делят пополам две семьи гастарбайтеров с детьми, а шестой стоит закрытым. По легенде (а легенд друг о друге и самом «Милютинском» у местных хватает) там находится мастерская безумного художника, бывающего у себя лишь изредка.

Шумные посиделки, костюмированные вечеринки, пьянки, концерты, лекции, кинопоказы, уроки по скетчингу — теоретически во всех местных активностях (которые начинаются и заканчиваются в самих жилых комнатах, среди личных вещей сквоттеров) может поучаствовать каждый любопытный горожанин: у пространства есть своя группа в Facebook, где регулярно публикуются анонсы предстоящих мероприятий. Однако на деле «Милютинский» — место для своих, куда совсем случайные люди захаживают редко, и это несмотря на то, что дверь в подъезд всегда открыта. Вписаться пожить сюда просто так тоже не получится. Придётся заиметь знакомых среди жильцов и понравиться потенциальным соседям.

В прессе информации о «Милютинском» не так много. Несколько месяцев назад журнал «Афиша» выпустил краткий поэтажный гид по сквоту (номер за сентябрь 2015 года с Катей Шилоносовой на обложке), а издание FURFUR подробно поговорило с несколькими местными жителями. При этом «Милютинский» продолжает оставаться белым пятном на московской карте — что на самом деле происходит здесь, когда заканчивается очередная тусовка, знает лишь очень ограниченное число людей. Чтобы выяснить, каково это — жить в подобном месте, а также можно ли сочетать быт в сквоте с образом жизни среднего горожанина, шеф-редактор The Village Анна Чесова напросилась пожить в «Милютинском» неделю и подробно описала, что с ней происходило.

 

Как я неделю жила в «Милютинском сквоте». Изображение № 1.

Знакомство

— Водку пьёшь?

Один из жителей второго этажа «Милютинского сквота», Пётр, встречает меня в роскошном, но сильно траченном временем восточном одеянии и стоптанных тапочках на грязную босую ногу. Он открывает мне дверь, пропускает внутрь и ведёт длинным сумрачным коридором на кухню, где усаживает на кособокую продавленную тахту, цвет которой определить невозможно: от времени она совсем затёрлась. Здесь огромные потолки и закопчённые стены, по которым тут и там висят подобия картин, красный конторский стул, полка со специями и щербатыми чашками, одноконфорочная электрическая плита, заляпанная засохшей пищей, и чайник с прозрачным нутром. В раковине — гора немытой посуды, в полу — дыра, у окна — старая коробка с шелухой от лука, в холодильнике — книга да початая упаковка майонеза. Мы закуриваем и начинаем переговоры.

В «Милютинский сквот» я приехала, чтобы уговорить местных пустить меня на недельку пожить. Однажды ночью я почему-то проснулась с этой мыслью: лежала в темноте в своей ипотечной двушке в Перове и думала, что, кажется, никто из коллег ещё не пробовал написать об этом месте, по-настоящему став его резидентом. Через пару дней через знакомых я разжилась контактами милютинских жильцов, списалась с одним из них через Facebook, посулила денег и сразу получила приглашение приехать на смотрины вечером в четверг. И вот сижу на продавленной тахте в своём новом пуховике из последней коллекции модного бренда, курю и пытаюсь понравиться.

— Я могу заплатить за неделю, сколько возьмёте? — делаю затяжку и пытаюсь вести разговор по-взрослому.

— А сколько ты готова дать? — спрашивает Пётр и щурится.

— Мы небогатая редакция и много на ваши нужды пожертвовать не можем. Пять тысяч? Семь?

— Семь будет в самый раз. Поставим на эти деньги батареи в комнате. Стало холодно, а одна батарея стоит четыре штуки.

Бьём по рукам.

Мы ещё немного болтаем о том о сём, чтобы чуть лучше узнать друг друга, а потом я собираюсь восвояси, договорившись о переезде в грядущий понедельник. «Возьми с собой зубную щётку и спальник. Ну, и что там тебе ещё нужно», — наставляет меня Пётр.

— Алкоголь брать? Вино?

— Вину разве что девчонки обрадуются. Бери водки. Бутылки две. Больше не нужно, а то опять нажрёмся тут все.

«Я журналист, офисный работник, у меня квартира в ипотеку и цивильная жизнь», — рублю я правду-матку, после чего Архи бросается мне на шею, крепко обнимает и искренне жалеет: «Ох, девочка моя!» 

Подготовка

До переезда оставалось всего несколько дней, и я наслаждалась последними моментами бытового комфорта — валялась в ванной до гусиной кожи, поедала пирожные «картошки» килограммами, бегала по квартире в трусах и подпевала Аркадию Укупнику. Впереди маячили семь дней в холодном и неустроенном доме, где мне к тому же выделили не отдельную комнату, а диван в общем зале самого шумного и безбашенного из местных этажей — второго. Именно там вечерами проходят концерты импровизационной музыки, лекции режиссёра Артура Аристакисяна и уроки по скетчингу. Спать мне предстояло в одной комнате с идеологом пространства Петром. Обычно мой новый сосед ночует в палатке, которую ставит у окна, но незадолго до моего переезда палатка бесследно исчезла. Генеральной версией расследования о мотиве похищения стала месть — сам Пётр признавал, что мог, будучи пьяным, нагрубить кому-то, а палатка просто послужила сакральной жертвой конфликта.

В ночь накануне переезда роюсь в интернете в поисках исторических сведений о доме, в котором мне предстоит жить. Это несложно — сходу находятся десятки ссылок в помощь юному урбанисту. Узнаю, что совсем скоро стану жильцом доходного дома акционерного общества «Н. Феттер и Е. Гингель», который начинал строиться в 1915 году по проекту архитектора Валентина Дубовского и был закончен в 1920-х годах прошлого века силами уже другого архитектора, Александра Калмыкова. Судьба дома тесно связана с художником Евгением Лансере и его семьёй. Он родился в Павловске, но в 1934 году переехал в Москву, частично занимался оформлением Казанского вокзала, гостиницы «Москва» и Большого театра, был лауреатом Сталинской премии II степени. Позже я узнала от жителей «Милютинского», что в одном из подъездов дома до сих пор живут потомки Лансере, которые находятся с обитателями коммуны в напряжённо-драматических отношениях.

От исторических бдений перехожу к сборам. Тащить с собой в место, именуемое сквотом, половину гардероба мне кажется неуместным, и в дорожную сумку отправляются три практичных комплекта одежды — джинсы, свитшоты, кроссовки и лёгкая куртка из Uniqlo, незаменимая почти в любой ситуации. Я беру минимум косметики (щётку и зубную пасту, средство для умывания и крем для лица), целый пакет носков, чтобы не замёрзнуть ночью, а также спальник беспечного лазоревого цвета, в котором летом сладко сплю в палатке в Крыму под шум прибоя. А затем, утрамбовав весь скарб и с трудом застегнув молнию на сумке, расцеловав двух своих котов и посидев на диване на дорожку, я отправляюсь в «Милютинский» — и мне, положа руку на сердце, страшно чуть больше, чем интересно.

 

Как я неделю жила в «Милютинском сквоте». Изображение № 2.

Понедельник: Архи 

В сквот я въезжаю вечером после работы, утомлённая тяготами офисной жизни. Пётр вновь встречает меня в своём заскорузлом восточном халате и ведёт на кухню, где поит чаем и курит со мной одну за одной. В квартире тихо — почти никого из жильцов нет, все разбрелись по своим делам. Я осторожно спрашиваю Петра о его прошлом, но он отвечает не очень многословно, куда охотнее пускаясь в идиллические описания творческой жизни коммуны — рассказывает о прошедших здесь выставках, сейшенах и перформансах, живописует творческие планы. 

Спустя час, когда за неторопливой беседой я скурила полпачки сигарет (больше от волнения, чем по желанию), в квартиру вваливается Архи — эксцентричный стилист-модельер и, как мне позже предстоит узнать, один из самых шумных местных обитателей. Вслед за ним подтягиваются и остальные — например, длинноволосый брюнет Паша, который помогает с организацией блуждающих вечеринок «Армы». Мы перемещаемся на кухню, и Архи, прознавший о цели моего прибытия, расспрашивает обо мне. «Я журналист, офисный работник, у меня квартира в ипотеку и цивильная жизнь», — рублю я правду-матку без прикрас, после чего Архи бросается мне на шею, крепко обнимает и искренне жалеет: «Ох, девочка моя!» 

Своей жизнью Архи вполне доволен — он живёт в одной комнате со своим другом (бойфрендом?) Арсением и подругой-поваром Анной, много тусуется, наряжается в блестящие платья, ходит на каблуках, курсирует в шубке звериного окраса, много и очень экспрессивно говорит. При этом работает в салоне «на 1905-го» — «Сегодня от меня несколько человек ушли красивыми!» Разгульный образ жизни плохо сказывается на профдисциплине: Архи признаётся, что часто опаздывает на работу, из-за чего его не так давно оштрафовали сразу на десять тысяч рублей. Впрочем, вряд ли это что-то коренным образом изменит — я слушаю велеречивую мини-лекцию о легалайзе и зашоренных обывателях, прочитанную с артистической точки зрения блестяще, будто Архи не рассказывает, а играет роль в моноспектакле имени себя.

В квартире кричало, грохотало, звенело, пищало и стучало. Кого-то несколько раз очень громко рвало — я никогда не слышала, чтобы человеческое существо настолько самоотверженно блевало

Как я неделю жила в «Милютинском сквоте». Изображение № 3.

Пока мы болтаем, переваливает за полночь, и я, вспомнив о необходимости идти завтра на работу, решаюсь отправиться спать. С трудом умываюсь в холодной ванной без раковины — вода из крана, ударяясь о кафельный пол, обильно брызгает на мои новые лакированные шузы. Усталый Пётр, решивший завязать на неделю с алкоголем (кажется, ради меня), раскладывает мне диван, слабо намекающий на своё былое величие: когда-то это был весьма куртуазный предмет мебели, обитый кремово-золотой тканью, но теперь он истончился, затёрся и завонял псиной пополам с сыростью. На этом-то диване я раскладываю спальник, укутываюсь в него и делаю попытку заснуть.

Не тут-то было.

Как пишут в книгах, сон бежал меня — за дырявой дверью комнаты как раз начались самые настоящие сатурналии. Местные жители, покончив с мирскими делами, принялись за алкогольные возлияния, которые достигли пика часам к трём и окончательно завершились лишь с поздним зимним рассветом. В квартире кричало, грохотало, звенело, пищало и стучало. Кого-то несколько раз очень громко рвало — я никогда не слышала, чтобы человеческое существо настолько самоотверженно блевало. Звучали барабаны и музыка, топот ног, женский смех, мужской вопль. Разбитая, измотанная и измученная глупым суеверным страхом (сейчас они сюда ворвутся и что-нибудь со мной сотворят), я забылась дремотой лишь за полтора часа до того, как прозвенел будильник.

 

Вторник: Концерт импровизационной музыки 

Утро вторника навалилось на меня всем своим туловищем. Было чувство, будто ночь напролёт обитатели сквота били меня ногами по голове. Тело задеревенело от холода: мой спальник, рассчитанный на минусовые температуры, всё же не смог уберечь меня от выстуженного воздуха: отсутствие батарей особенно ощущается по ночам. С трудом встав с дивана, который теперь показался мне самым желанным ложем в галактике, поплелась в ванную — за ночь она остыла настолько, что мне пришлось минут десять ласково уговаривать себя раздеться. Я по-спартански быстро приняла душ, помыв волосы чьим-то дегтярным мылом, и только когда выключила воду, вспомнила, что забыла дома полотенце. Холод. Паника. Ужас в моих глазах. Вытереться одеждой? Или туалетной бумагой? В аффекте выбираю второе и потом весь день хожу с бумажными катышками на коже.

После пережитого бегу в офис как в спасительный оазис с тёплым мягким стулом, ковролином, кофе-машиной и горячим завтраком (благослови господь нашего корпоративного повара Светлану). Крашусь в туалете при ярком свете, мою руки душистым мылом, обнимаю свой рабочий стол. Пью кофе и по-настоящему радуюсь тому, что впереди несколько часов работы в цивилизованных условиях. Наслаждайся моментом — кажется, впервые в жизни я по-настоящему понимаю, что это значит, когда, укутавшись в чистый плед, стучу по клавишам ноутбука. Тёплый плед. Чистая посуда. Корпоративные стандарты. Невыносимая лёгкость бытия. Сладкая доля человека эпохи консьюмеризма. 

Рабочие часы стремительно тают, и я решаюсь подготовиться к своей второй ночи в сквоте. Когда ньюсрум пустеет, краду из офиса маленькую икеевскую подушку, чтобы было не так жёстко спать. А с кухни с моей лёгкой руки исчезает полотенце — повторения печального опыта с туалетной бумагой мне хотелось избежать любой ценой. Уже на «Чистых» захожу в аптеку и покупаю беруши, которые прослужат мне верой и правдой до конца недели, обеспечивая меня блаженной ватной тишиной по ночам и оберегая мой трепетный сон.

 

Как я неделю жила в «Милютинском сквоте». Изображение № 4.

В «Милютинском» только что закончилась лекция Аристакисяна («Ладони», «Место на земле»), культ которого на втором этаже цветёт пышнейшим цветом. О мэтре говорят с придыханием, его уважают, им гордятся как главной местной достопримечательностью. Аристакисян встречается со своими учениками один-два раза в неделю в общей комнате, показывает кино, проповедует синематограф, учит снимать. После урока он — длинноволосый, в рыхлом свитере — важно входит в кухню, напоминая состарившуюся версию врубелевского «Демона». За ним волочится длинный шлейф из восхищённых взглядов поклонников и студентов.

Следом начинается традиционный вторничный концерт импровизационной музыки. Затёсываюсь в ряды немногочисленных зрителей и несколько часов слушаю, как гитара, бас, труба, барабан и каоссилятор в разных комбинациях осторожно собираются вместе, сплетаются в какое-то оглушительное индустриальное безумие и снова распадаются на составные. Каждый сеанс такой импровизации длится не больше восьми-десяти минут, и в перерывах мы успеваем похлопать, покурить, выпить и потрещать о разном. Зрители — случайных людей здесь нет, все знакомы между собой и активно приятельствуют — охотно снимают происходящее на смартфоны. Формально праздник духа продолжается примерно до полуночи, но на деле музыканты и зрители ещё долго не хотят расходиться. Каоссилятор пошёл по рукам и дребезжит на разные лады не переставая, один из музыкантов пытается играть смычком на книжных полках, подставке для дисков и пенопласте. У меня звенит в ушах и слипаются глаза, но отдохнуть негде: концерт проходит в общей комнате, и на моём спальном месте как раз расположилась весёлая компания, вливающая в себя пиво банку за банкой. Где-то в этот момент я внезапно понимаю, что ни один из жителей сквота на концерт не пришёл.

Завладеть диваном мне удаётся только после часу ночи. Я вставляю беруши, надеваю на себя абсолютно всю одежду, которую привезла, включая куртку, шапку, шарф, перчатки и даже кроссовки, и втискиваю своё тело в спальник с головой. Так быстро я не засыпала никогда, никогда так сладко не спала.

Улики не спрячешь: унитаз под утро недосчитался куска,
в мусорном баке — зиккурат из пустой стеклотары

Как я неделю жила в «Милютинском сквоте». Изображение № 5.

Среда: Паша 

В среду утром я обнаруживаю, что от сна в кроссовках человек становится хром — мои ступни так затекли, что я с трудом ковыляю в ванную. Ковыляю, впрочем, с видом победителя: на этот раз имею при себе большое пушистое полотенце, которое должно спасти меня от мокрого конфуза. Стягиваю одежду, встаю под душ, включаю воду и натурально ору — сверху льётся беспощадно ледяной поток. Это мои новые соседи вылили всю тёплую воду из большого бака-нагревателя, и расплата за чужую беспечность — самый короткий и самый бодрящий в моей жизни душ.

Униженная и оскорблённая, я красила ресницы, стоя у кухонного окна. На часах восемь, и квартира в этот час ещё спала, отдыхая после очередного бурного веселья накануне. Беруши помогли мне его не заметить, но улики не спрячешь: унитаз под утро недосчитался куска, в мусорном баке — зиккурат из пустой стеклотары. Слышу шум за спиной — живущая в одной из комнат девушка Настя пришла заглушить сушняк водой из-под крана. На моё бодрое «Доброе утро!» она отвечает угрюмым «Угу» и устало растворяется в воздухе, как бесплотный призрак русского похмелья.

Вечером после работы я поближе знакомлюсь с красивым длинноволосым художником Пашей из команды «Армы». Ещё совсем недавно он жил на «Коломенской» с мамой и располагал комнатушкой в пространстве «ЭМА», где хранил свои работы. Но потом познакомился с Архи и ребятами, полюбил «Милютинский» и переехал сюда жить. Говорит, что счастлив в коммуне, потому что очень любит и место, и людей. 

Паша — художник, рисующий картины и ваяющий арт-объекты из подручных материалов, которые часто находит на окрестных помойках. Он с энтузиазмом ведёт меня в свою комнату. Собственно, комнат две — это разделённые дверью помещения, в одном из которых, с окном — и оттого холодном — висят Пашины полотна, а в другом, без окна, он жизнедейтельствует. Сперва мы идём в дальнюю «творческую» комнату, студёную, необжитую, и я с восторгом созерцаю мазки краской на развешенных холстах.

— Ты их продаёшь?

— Почти нет, пока процесс не налажен.

— А если бы продавал, то сколько бы брал?

— Ну, тыщ по тридцать за штуку, наверное. 

Мы уходим согреться во вторую комнату, и здесь Паша показывает мне другую свою работу — на помятом листе жести паутиной раскинулась гирлянда с маленькими красными лампочками. Паша втыкает её в розетку, гирлянда озаряет комнату интимным горячим цветом, и это чертовски красиво.

Оглядываюсь — вижу уличную урну, набитую сухим мусором и бутылками (выглядит вполне себе как арт-объект), дряхлую тахту, зеркало на двери, чёрно-белую фотографию мужчины, притулившуюся среди всего этого творческого бедлама. Паша рассказывает, что хочет сделать в комнате подиум и устраивать здесь свои выставки, но пока просто живёт и платит за обе комнаты 30 тысяч рублей — деньги даже по московским меркам немаленькие. Мы тепло расстаёмся, он говорит, что я могу приходить к нему в любое время, я киваю и отправляюсь спать: беруши, шапка, куртка, перчатки, кроссовки.

 

Как я неделю жила в «Милютинском сквоте». Изображение № 6.

Четверг: Артём, Слава и приступ меланхолии

В четверг вечером я заглядываю на кухню в надежде согреться за кружкой горячего чая и обнаруживаю там Артёма — человека явно взрослого и, судя по лицу, уравновешенного. Артём меланхолично жарит что-то на одноконфорочной электрической плитке, и пока процесс идёт, мы болтаем. Не так давно мой новый знакомый устроился работать билетёром на смотровую площадку в «Москве-Сити», ещё вечерами шабашит таксистом. Рассказывает о себе. Живу, говорит, на «Чистых прудах», работаю в «Сити», вот это жизнь. Работёнка непыльная, народу сейчас ходит мало, да всё одни приезжие. Сам из Донецка, несколько лет жил в Азии, но там с ума можно сойти от скуки, если оставаться надолго. Здесь весело, самый центр, раньше жил в другом сквоте, на Мясницкой, пока его не прикрыли, так что к условиям не привыкать. Да и всё есть — вот вода, вот еда.

Следом на кухне появляется художник из Киева, временно занимающий мастерскую Юлии Грустной (сама Юлия, по рассказам местных, сломала ногу и временно отсутствует). Он работает в жанре пенопластовой скульптуры: прямо посреди его комнаты с узкой койкой и каким-то хламом стоит огромная пенопластовая женщина с внушительным бюстом и выражением лица, внушающим первобытный хтонический страх. Через стенку живёт Архи, и я спрашиваю художника, как ему такое соседство. «Бывает шумно, конечно, ведь слышимость хорошая. Но в целом нормально», — отвечает киевлянин, будто он не творец, а какой-нибудь дипломат. 

Затем оба уходят к себе ужинать, а я скрываюсь за дверью общей комнаты, в которой сегодня не проводят никаких массовых мероприятий. Холода на улице усилились, в квартире тоже ощутимо подморозило, и, чтобы совсем не окоченеть, я буквально обнимаю обогреватель и прислоняюсь к нему щекой. В ещё одной комнате включили другой, и оттого в квартире всё время вышибает пробки: проводка в доме слабая и сильного напряжения не выдерживает.

Не то от постоянного холода и бытовой неустроенности, не то от «Письмовника» Шишкина, который я как раз в тот момент читала, на меня наваливается чудовищная меланхолия. Безысходность, одиночество и неуверенность в себе настолько захватывают, что я целый час активно ненавижу себя и всю эту затею со сквотом. Я немного плачу на своём грязном диване, тихо всхлипывая в кулачок, чтобы никто не слышал. Мне кажется, что местные обитатели презирают меня за мой «обычный» образ жизни, что они не хотят со мной разговаривать, что я провалила своё же собственное задание, что я некомпетентна. Дровишек в костёр подбрасывает Пётр, который, заглянув в какой-то момент в комнату, журит меня за мою сегодняшнюю интровертность. Уходить в себя и ковырять свои комплексы в этом месте, кажется, не очень принято. 

Пётр хвастается, что наконец-то нашёл свою палатку. Генеральная версия о мести попала в точку: после очередной пьянки гости унесли палатку из сквота, чтобы проучить её хозяина, выпившего лишку. Но теперь палатка и хозяин обрели друг друга, Пётр ставит её прямо посреди комнаты, и она, жёлтая, мятая, почти реет на сквозняке. Я завидую: внутри наверняка на пару градусов теплее, чем снаружи. 

Обустраивая быт внутри палатки, Пётр вслух замечает, что потерял привычку менять постельное бельё и спит на нынешнем так давно, что уже не помнит сколько. Я снова начинаю расспрашивать его о прошлом, но он просит подробно о нём в тексте не рассказывать, поэтому только факты: был учеником Аристакисяна, много путешествовал по Азии, в том числе автостопом, жил и в других московских коммунах (Мясницкая, Кривоколенный), которые уже прекратили своё существование, разведён, отец дочери-подростка. «Дочка даже приходила сюда один раз, но ей не понравилось. Что поделаешь, трудный возраст».

Художник работает в жанре пенопластовой скульптуры: прямо посреди его комнаты стоит огромная пенопластовая женщина с выражением лица, внушающим первобытный хтонический страх

Как я неделю жила в «Милютинском сквоте». Изображение № 7.

Пятница: Юля и «лакшери-вечеринка»

«ЛАКШЕРИ ВЕЧЕРИНКА! ЛАКШЕРИ ВЕЧЕРИНКА! ТОЛЬКО ЛАШКЕРИ ДЛЯ САМЫХ ЛАКШЕРИ! ДРЕСС-КОД — ПИНКИ! ТОЛЬКО У НАС САМЫЕ ЗВЁЗДЫ: ДАНИЛА ПОЛЯКОВ! КСЕНИЯ СОБЧАК! И НЕСРАВНЕННАЯ КСЮША ЛУЧ СО СВОИМ ЛАКШЕРИ ДИДЖЕЙ-СЕТОМ!»

Архи в туфлях на каблуке курсирует, виляя бёдрами, по сквоту и выкрикивает фразы, как глашатай на площади. Он заходит в каждую комнату и будто стреляет в соседей пулемётными очередями — лакшери, лакшери, лакшери, лакшери. Я спрашиваю Арсения, к чему готовиться. «Придут десятки человек. Не исключено, что будем гулять до воскресенья», — отвечает тот, меланхолично затягиваясь сигареткой, как будто говорит не о лакшери-вечеринке, а о рядовом походе в булочную.

В предвкушении мою чашки на кухне (вообще я часто развлекала себя мытьём гор грязной посуды — хотя бы затем, чтобы погреть руки под тёплой водой) и знакомлюсь с Юлей — девушкой, которая поселилась в сквоте за пару дней до меня. Она охотно приглашает к себе в комнату на чашку чая, мы долго говорим. Формально Юля — не постоянный жилец сквота, и не все местные воспринимают её как свою соседку. Она объясняет, что «просто вписывается» у постояльца Максима несколько ближайших недель или месяцев, как пойдёт. В прошлом Юля фрилансер, занималась видео, жила с родителями на юго-востоке Москвы, где-то шабашила. Но не так давно устроилась работать в фирму менеджером по продажам — временно, чтобы подзаработать денег.

Она называет себя москвичкой до мозга костей, а Москву — мамой, объясняет, что хочет жить непременно в центре, но денег на аренду жилья ещё не накопила. Параллельно с основной работой Юля иногда бывает натурщицей — позирует обнажённой на быстрых художественных сессиях. Жить на это нельзя, но помаду-другую по скидке вполне купишь. 

В сквоте с его пылищей от старых стен и постоянным бардаком Юля непрестанно убирается, моет и пылесосит, а также остаётся женщиной — красит ногти на ногах, носит длинные платья на длинном гибком теле, собирает кудрявые рыжие волосы в красивые пучки. Она любит вино, нежно заботится о приютившем её Максиме, кормит его кошку в отсутствие хозяина, много говорит. «Мне нравится, что здесь всё рядом, вот бар „Крейзи Дейзи“, например. Однажды, помню, я выпила водки и пошла туда, села у барной стойки. И вокруг эти люди, ну, работники офисов. Они так танцевали, и было видно, что для них это праздник, событие. Энергетика там бешеная. Помню, уезжала оттуда босиком на такси».

В комнате Юли и Максима два окна, на подоконнике — бюстик Сократа, со стен кусками сходят обои цвета неактуальных который сезон женских телесных колготок, два спальных места, старый ноутбук, колонки, свечи в бутылках, новогодняя гирлянда и безымянная трёхцветная кошка, сонная, флегматичная. Где-то там, за бортом, тем временем начинается обещанное лакшери: летают мыльные пузыри и надувные шары, играет музыка, люди в розовом пьют, курят и курсируют туда-сюда, нежные девочки эротично облизывают леденцы, на большом экране показывают мультик про Бэмби. Обещанный как бы в шутку Данила Поляков внезапно действительно являет себя ошеломлённой публике и некоторое время озаряет пространство. В целом весело, но не так бурно, как пророчилось, а я впервые за последние пять дней отправляюсь спать домой: прилечь мне буквально негде, вокруг веселятся беззаботные люди, у меня же рабочая неделя за плечами, слипаются глаза и подкашиваются ноги, поэтому другого выхода просто не вижу. Дома наскоро принимаю горячий душ в чистой тёплой ванной и отправляюсь спать в постель — не в спальник, без куртки, без берушей. Странно, но, кажется, счастливее я себя не чувствую — дома до странного тихо и тепло, меня почему-то это даже немного раздражает.

  

Как я неделю жила в «Милютинском сквоте». Изображение № 8.

Суббота: Максим 

В субботу с утра пораньше снова мчусь в сквот как на работу — выпить вина с местными и прогулять по квартире фотографа, который должен поснимать меня на фоне местных достопримечательностей. Положа руку на сердце, для съёмки выгляжу просто ужасно — за последние дни я почти отвыкла укладывать волосы, краситься и наряжаться, поэтому в целом напоминаю худшую версию себя. В сквоте я приобрела привычку практично подходить к выбору гардероба, поэтому на мне, вместо привычных шёлковой рубашки и чёрных брюк, замурзанный тёплый свитер, растянутые джинсы и тёплые кроссовки. Потом ещё долго я не смогу избавиться от этого стиля — кажется и поныне я инстинктивно выбираю то, в чём можно не замёрзнуть и особо не запылиться.

В сквоте мы с фотографом обнаруживаем звенящую пустоту и сантехников, которые (видимо, за те самые заплаченные мной деньги) наконец начали устанавливать в комнатах батареи. Суровые чумазые мужчины, невозмутимые, как и все коммунальные служащие, лихо переругиваются матом и пускают фонтаны искр в потолок от сварочной машинки, мешая фотографу снимать курящую меня в коридоре. Вынужденно прервав процесс, отправляемся в гости к моей знакомой Юле и застаём дома Максима — он наконец вернулся из Петербурга и не против поболтать. У меня с собой предусмотрительно заготовленная бутылка вина, мы садимся на пол, тесным кругом окружаем работающий обогреватель и немедленно выпиваем по стакану. 

Максим, к моему удивлению, оказывается давним читателем The Village и Look At Me. Он молод, сдержан, очень вежлив и по контрасту с манерой общения большинства местных жителей кажется выпускником частной школы для мальчиков. При этом за плечами у него — богатый опыт жизни в подобных свободных пространствах. Например, раньше он жил в сквоте в Кривоколенном переулке, где у нашего издательского дома до весны 2015 года был офис. «Вы мешали мне спать своими тусовками», — потупившись, вспоминает он, а я думаю, что наши редакционные сборища и рядом не валялись с тем, что творится в «Милютинском».

Тогда спрашиваю у Максима, не напрягают ли его шумные тусовки и вечный бедлам в месте, где хотя бы изредка хочется отдыхать. Скромно признаётся, что вообще-то говоря напрягают и порой он даже хочет съехать отсюда, но пока не может решиться, что-то до сих пор здесь держит. Перспектива в складчину снимать с кем-то квартиру кажется ему скучной: тусоваться всё же иногда хочется, а с «приличными» соседями придётся договариваться. Поэтому сохранять статус-кво ему пока кажется логичным решением.

«Когда мы сюда въехали, у нас было столько планов перестроить здесь что-то, сделать ремонт. Кто-то хотел организовать в своей комнате галерею, например, кто-то — просто обустроить всё так, чтобы было красиво и интересно. Но вот уже зима, а люди здесь до сих пор не сделали многое из того, что задумали. Мешают тусовки и алкоголь, которые отнимают массу времени и сил», — откровенничает он.

После этих слов и пары бокалов белого мне начинается казаться, что вся история со сквотом — это история про одиночество, которое здесь шарят одно на всех. Про людей, которые по разным причинам не смогли или не захотели встроить себя в каркас традиционного социума, про тоску по дому, который они не смогли или не захотели построить сами, про то, что иногда в большом городе теплее в комнате без батареи, чем в комнате с ламинатом и мебелью из IKEA. Я гоню от себя эту квазифилософскую рефлексию, выпиваю ещё бокал, смотрю, как курят люди вокруг меня, слушаю с ними музыку, глажу кошку. Впервые мне уютно и хорошо здесь. Впервые в «Милютинском» мне не одиноко, моим соседям, кажется, больше не одиноко со мной тоже. 

Я часто развлекала себя мытьём гор грязной посуды — хотя бы затем, чтобы погреть руки под тёплой водой

Как я неделю жила в «Милютинском сквоте». Изображение № 9.

Воскресенье: Ксения

В свой последний день в сквоте я наконец расправляю плечи: перестаю вздрагивать из-за громких звуков, могу пристроиться где угодно, чтобы заняться примерно чем угодно, не боюсь пыли и грязи, не зажимаюсь и не тревожусь из-за постоянно курсирующих вокруг людей. У меня нет личного пространства и вообще почти ничего своего нет, и мне больше не сложно — я покупаю еду и оставляю её на кухне, чтобы все ели, раздаю привезённую с собой косметику, чтобы не тащить обратно, снабжаю местных алкоголем, чтобы они стали веселее, пью сама. Окончательно осмелев, я покидаю домашние воды и решаюсь на одиссею. Для этого просто выхожу в общий подъезд, сразу знакомлюсь с девушкой Ксенией и неожиданно для себя самой фамильярно напрашиваюсь к ней в гости. Ксения, видимо, ошалевшая от такого напора и просто не знавшая, как мне отказать, соглашается. Так я впервые попадаю на этаж номер пять.

По сравнению со вторым, пятый выглядит филиалом института благородных девиц при городской пивной: чисто, тепло, тихо, почти стерильно. В одной из комнат при открытых дверях вполголоса переговариваются люди, раскладывая какой-то художественный реквизит, никого не тошнит в туалете, никто не курит в коридоре, никто не кричит «ЛАКШЕРИ» и не играет на пенопласте смычком. В комнате Ксении сразу две батареи, я блаженно прислоняюсь к одной из них и весь разговор не отхожу: счастье — это когда тебя не колотит от холода, будто ты взбесившаяся стиральная машинка в режиме «Отжим».

Ксении 28 лет, она работает администратором в антикварной галерее, фотографирует и планирует «делать книги как искусствовед». Комната в сквоте — её первое самостоятельное жильё, правда, постоянно она здесь не обитает, бывает наездами: «Продолжаю периодически жить с родителями, а сюда прихожу поработать, иногда остаюсь ночевать. Мои родители, кстати, не знают, что я живу в таком вот месте. Они думают, что, когда я здесь, я у жениха».

Ксения, кажется, лучше всех изучила историю дома. Она рассказывает, что к гражданской войне дом достроить не успели и именно с пятого этажа красные стреляли из пушек по зданию телеграфа, чтобы освободить здание от белых. «Потом дом достроили и заселили людьми, годными чекистам. Здесь от этих людей осталось много вещей. Например, в своей комнате я нашла письма. Здесь жила дочка военного, который был полковником в Астрахани. И он ей оттуда писал: „Михайловна, что это ты не отвечаешь? У тебя что, нет времени? Опять загуляла?“ А на каком-то этаже я нашла документы человека, который имел отношение к Чернобылю», — вспоминает она. 

Ксения говорит, что 20 лет назад дом расселили, когда здесь по-крупному лопнули батареи. По легенде, из-за аварии затопило картины художника Лансере, после чего он даже решил переключиться на скульптуру. Спустя десятилетия Ксения содрала пять слоёв обоев со стен, обнаружив под ними редкую трафаретную роспись, вставила стёкла, заказала новые батареи, купила на Avito круглобокий платяной ретрошкаф и въехала.

Объясняет: «На нашем этаже почти всегда тихо, и мы другого не хотим. Хожу на второй крайне редко. У них там есть амбиция, что всё, что они делают, — это арт, но я считаю, что всё не так однозначно, это лишь одно из возможных проявлений. К тому же алкоголь и наркотики — вообще не моя стихия, а там это нормально. Поэтому к ним часто из Госнаркоконтроля приходят, просто как на работу, если для статистики раскрываемости чего-то не хватает». 

Соседи Ксении по этажу — граффитчик Миша Мост, художник Сергей из академии Глазунова, две Наташи — фотограф из «Британки» и начинающий режиссёр из «Новой школы кино», — а также парень с девушкой, которые «непонятно чем занимаются». Ещё одна комната пока никем не занята — ею, бывает, пользуются киношники, туда же захаживает художник Антон Ольшванг. Все люди тихие, к запоям не склонные. Они организованно собирают деньги на аренду и в складчину решают бытовые вопросы — с батареями, стёклами и покраской пола лаком. В планах — установка общего стояка в подъезде, сплошная житейская идиллия.

Выходя, я столкнулась с ещё одной жительницей пятого и захватила её с собой покурить. Был томный вечер воскресенья, снег, холод и темень. «Знаешь, мне кажется, что ребята со второго этажа не очень любят нас. И я думаю, всё дело в том, что одним своим существованием мы напоминаем им о нормальной жизни. О том, что можно жить как люди, в чистых комнатах с отоплением, а не спать в грязных тряпках месяцами. Что можно не пить каждый день, а чем-то заниматься, что алкоголь и наркотики не равняются творчеству. Они думают, что короли, но, когда сталкиваются с нормальной жизнью, эта иллюзия испаряется. Вот так — пуф!»

Она открыла дверь в подъезд, чтобы зайти внутрь, и, кажется, только теперь я по-настоящему заметила надпись фломастером на шершавой стене, мимо которой ходила каждый день на протяжении последней недели: «Я хочу быть одиноким, но рядом с кем-то».

Счастье — это когда тебя не колотит от холода, будто ты взбесившаяся стиральная машинка в режиме «Отжим»

Как я неделю жила в «Милютинском сквоте». Изображение № 10.

Фотографии: Коля Базин