«Панки, которые записали поп-альбом», — так Арсений Морозов из петербургской группы Sonic Death описывает пластинку нового проекта «Арсений Креститель». «Поп-альбом» называется «31» (его можно послушать тут, а клип на песню «Бен Хорн» — посмотреть здесь) — цифра, отсылающая к паспортному возрасту Арсения. Участники Sonic Death/«Арсения Крестителя» — это также бас-гитаристка Диана Морозова (жена Арсения) и барабанщик Сэм Твайлайт — рассказали The Village о репетиционной точке в Малом Гостином дворе на канале Грибоедова, баре «Пиф-Паф», старой версии клуба Mod и попсовости Спаса на Крови.

Фотографии

Виктор Юльев

О репточке в Малом Гостином дворе

Сэм: Мы здесь уже почти три года. У нас есть знакомый, генеральный директор бара Banka (Banka Soundbar на ул. Ломоносова. — Прим. ред.) — он работает брокером и за какую-то комиссию сдает эти помещения. Раньше тут были всякие фотостудии, какие-то чайные, вокальная студия, а сейчас одни репточки остались: мы всех отсюда выжили, потому что были очень громкими. Въехали такие же громкие ребята, и теперь мы друг другу мешаем.

А в основном тут хранится всякий декоративный хлам из Большого Гостиного двора. Здесь Петры I с Екатеринами ходят (имеются в виду актеры, работающие у Спаса на Крови и рядом с Екатерининским садом. — Прим. ред.), у них тут гримерка. Они всегда очень вежливые, здороваются с нами. Мне кажется, они очень устают: стоят и нервно курят.

Арсений: Вот это кресло — из петербургской «Афиши». Когда ее закрывали в 2009-м, отдали мне два кресла и ковер. Ковер украли, одно кресло у меня дома, второе здесь.

Сэм: Изначально мы собрались на репточке вчетвером — каждый со своей группой, но потом, так как она простаивала, мы начали набирать еще ребят. Теперь просто составлен график в гугл-календаре и каждый за собой застолбил какое-то время. Мы, как маргиналы, репаем обычно до шести вечера. А после — уже всякие работяги, которые пятидневку трудятся.

Тут есть уборщица, которая несколько раз в неделю убирает все общие территории. Охранницкая будка советского типа. Видеонаблюдение, кодовые замки и домофон. При этом круглосуточный доступ.

Арсений: И этот круглосуточный доступ кончается тем, что по субботам, особенно в теплое время года, постоянно в арке всякие барагозы. Здесь же злачное место — рядом Думская и все такое. Стоят чуваки с шариками (продавцы шариков с закисью азота. — Прим. ред.). По ночам в эту арку вечно ходят выяснять отношения. А в парадную — справлять нужду.

Сэм: Нашему товарищу прописали как-то раз. Он не успел забежать за железную дверь, его стянули с лестницы и надавали люлей.

Полиция сюда боится приезжать. Творится беспредел, каждую неделю кого-то убивают, драки всякие, поножовщина, кровь. Полицейские стоят где-то в стороне и не суются в эти дела.

Диана: Мы с Арсением живем далеко от метро, и нам сюда не очень удобно добираться. По прямой на тачке будет минут 20, а мы все время по часу на автобусе едем. В Москве, где я родилась и жила, таких проблем нет. Там скорее неудобно иметь тачку, если только ты не живешь в каких-нибудь Химках и не гоняешь с семьей все время в «Икею». В Москве проще пользоваться метро. В Петербурге с метро очень отстойно: длинные эскалаторы, все медленное, станций мало и они далеко друг от друга.

Слева направо: Диана Морозова, Арсений Морозов, Сэм Твайлайт

О Казанском соборе и Спасе на Крови

Сэм: Отсюда, кстати, можно выйти на крышу — там неплохой вид на Казанский собор, но сейчас слишком скользко.

Арсений: Если мы идем с приезжими мимо Казанского, все обращают внимание на масонские символы, типа «О, круто». В детстве Казанский мне очень нравился — больше, чем Исаакий — из-за колоннады. А Спас на Крови я терпеть не могу, даже не знаю почему. Когда учился на культуролога в «Кульке» (Петербургский университет культуры и искусств. — Прим. ред.), специально ходил длинной дорогой, лишь бы не видеть Спас. Там эти художники, яйца бесконечные. По-плохому попсовое место. Москва может быть попсовой, какой-то коммерческой, ей это идет. А Петербург, когда пытается быть клевым и для туристов, он становится, на мой взгляд, *** (отвратительным). Очень местечковым. Он прикольный, когда холодный — город-голем. Я тут прочитал у Курехина о том, что в 1703 году была какая-то масонская тема о создании каменного города без души. Все эти холодные заброшенные достопримечательности — по кайфу. А когда их пытаются оживить, это выглядит по-мещански.

О Subway на Невском

Арсений: В 2006-м или 2007-м я стеснялся зайти (в Subway на Невском, 20. — Прим. ред.): мне казалось, что это *** (удивительный) ресторан и чтобы туда зайти, нужны деньги. А тогда у меня не было денег.

Потом мы туда постоянно ходили и ели сабы с тунцом. Там встречались со всеми, кто приезжал в Петербург, со звукарями, организаторами концертов. Там от нас ушел барабанщик «Падлы» (Padla Bear Outfit, предыдущая группа Арсения. — Прим. ред.). Короче, все там происходит, причем за одним и тем же столом. «Сабвэй» — это демократично, глобалистично. Я люблю глобализм.

На Невском, 20, — лучший «Сабвэй». Он центровой. Там иногда бывают черный хлеб и лосось. В московском сабе — куча майонеза в тунце, он не труевый. А «Сабвэй» в Ростове был настолько отвратительный, что я написал жалобу на сайте. Мне перезвонили, когда мы уже были в Краснодаре, и сказали, что все претензии приняли. Вернулись туда через два дня — и там действительно все было ок.

Впрочем, сейчас мы перестали питаться в «Сабвее», потому что Диана на диете.

О баре «Пиф-паф»

Сэм: Я работаю в «Пиф-Пафе» с открытия в октябре 2013-го. Мы как раз тогда подружились с Арсением.

Арсений: Все было так. Я работал на заправке BP около крематория на Шафировском. И что-то заскучал — подумал, что хочу работать в сфере искусства. У меня был контакт чувихи из «Этажей». А она в это время открывала бар «Север», и там должны были работать интересные, по ее мнению, люди. И там были Дроздов (дизайнер и основатель марки «Гнездо» Роман Дроздов, умер в 2016 году. — Прим. ред.), Иус (художник-иллюстратор и фотограф Сергей Иус. — Прим. ред.) и единственный настоящий бармен Андрей Егорцев. Все было очень странно, но платили нормально — 200 в час. И причем делать ничего не надо было. Никто не понимал: как это? Там иногда происходили всякие вечеринки типа: «О, сейчас придет Георгий Гурьянов (художник, барабанщик группы «Кино». — Прим. ред.), но только осторожно, он болен СПИДом!» (на самом деле у Гурьянова диагностировали гепатит С с онкологией печени и поджелудочной железы, он умер в 2013 году. — Прим. ред.) Пришла возрастная туса из 80-х, они совершенно сумасшедшие. Дроздов катался на скейте по барной стойке. В общем, прикол «Север-бара» был в том, что мы просто делали движ — по ночам играли в футбол кокосами, было круто. Но неприбыльно, и поэтому бар закрыли.

А мы как раз поехали в первый тур, и Даня пришел в «Север» работать. Когда вернулись из тура, Света, которая занималась «Севером», взяла Сэма в новый бар «Пиф-Паф», а меня — нет. Сказав, что мне типа надо заниматься музыкой. На самом деле я просто был недружелюбный, никогда не улыбался. А Сэм дружелюбный, поэтому он до сих пор там работает.

Сэм: Он достаточно неожиданно умер, 24 января. А наша знакомая Оля Масловская еще месяца за два запланировала празднование дня рождения в баре — и похороны тоже назначили на этот день. И поэтому с двух часов дня до восьми вечера были похороны, а с восьми вечера до утра — день рождения. Это было странно. Мы приехали часа в два в бар, жутко напились водки, потом пошли за своими досками. Вылезли на канал, начали там жечь поминальный костер. Все упоролись.

Диана: Вы жгли скейты?

Сэм: Да. Я часов в 10 в полном невменозе пришел сюда (на репточку. — Прим. ред.), поспал часов до трех ночи и пошел праздновать день рождения. Это было странно.

В «Пиф-Паф» приходят в основном интеллигентные люди. Там же еще парикмахерская.

Диана: Это клево: ты пришел постричься, покрасил себе волосы, заодно заказал что-нибудь. Там красили волосы Арсению.

Дроздов тусовался в «Пиф-Пафе». И там была вечеринка после его поминок.

Арсений: Это просто культурная версия пивнухи-стекляшки, которая была у меня на районе на Охте — одновременно и пивная, и магазин курток. Там была вывеска: «Выпил, закусил, приоделся».

Сэм: Сейчас еще есть комиссионный магазин «Пиф-Паф супершоп» — в соседнем помещении, где раньше был индийский эзотерический магазин. Продают моднейшие шмотки известных дизайнеров: Дрис Ван Нотен, Comme des Garçons, Рик Оуэнс и эти… Стрингерс? Сиськинс? В общем, там много всего, не очень в этом разбираюсь.

Арсений: Однажды Сэм рассказал, что у него в баре тусит Децл. Мы пошли туда, постояли рядом с Децлом. И Децл стал говорить: «О, блин, здесь столько музыкантов на улице, почему бы не устраивать баттлы: одни играют на этой стороне улицы, вторые — на другой. Больше людей соберет». По этому поводу вспомнил вот что. Гитарист из моей первой группы — чувак, который более-менее научил меня играть — работал в Гостином дворе (продавал гитары в «Союзе») и учился в «Кульке» на джазового гитариста. Потом у нас начались разногласия, потому что он хотел зарабатывать деньги музыкой. Я ему этого не мог предложить, так как в клубе Mod платили пивком. Постепенно эта группа закончилась, и я сделал «Падлу». А тут я его встретил года два назад: оказалось, он играет каверы на канале Грибоедова. И он совершенно не переживал, говорил: «Все очень круто, сегодня заработал 2 500».

О клубах 2000-х

Арсений: В детстве мне не очень это место нравилось. Я вырос на Просвете, и мне очень нравился проспект Просвещения — большие новые дома, простор. Жилье в центре казалось грязным и слишком тесным. У мамы знакомый жил напротив Казанского: жесткая квартира, где тусили хиппи, — героин, пять человек в кровати. Я ничего не понимал, просто ходил с мамой на эти тусовки — они там сидели и затирали про астрологию.

Но именно тут — то самое место, где все происходит. Сейчас мы с Крошкой ездим сюда как на работу.

Раньше в этом дворе был клуб «РыбаПила» (на канале Грибоедова, 26. — Прим. ред.), где играла самая первая петербургская инди-группа Cold Summer of 1953, большинство участников которой теперь живут в Америке. Сейчас там бар Choker, но мы туда не ходим. Был «Новус» — вообще первый клуб, который я увидел, где ночью играл не какой-нибудь кал из 90-х, а что-то типа Talking Heads. На Ломоносова был клуб «543210», который открыл Kto DJ?, — самое главное место 2000-х. Ты днем на работе или на учебе слушаешь инди в плеере, а вечером идешь туда и прыгаешь под ремиксы на инди. И тут был старый клуб Mod , куда я ходил после «Кулька».

Сэм: В Mod вообще было похрен, на что ходить, — слушаешь очередной экспериментальный музон и пьешь димедрольное пиво.

Арсений: Он был не очень экспериментальный и пиво было не очень димедрольным — оно было разноцветным: в него добавляли сироп — красный, синий.

Сэм: Я помню, как-то туда пришел, а там чувак с противогазом плясал: «Эй, мужчина, нажрись как скотина».

Арсений: Не знаю, я всегда попадал на нормальные темы. Это была как кузница. Иногда играли локальные звезды, на них был бесплатный вход: Model Raign, Major Tom, The Velvet Morning Shades — все три группы были похожи на что-то нерусское. Тогда чем более русская группа звучала не по-русски, тем считалось круче. Все одевались в Topshop. Сейчас, кстати, в Петербурге остался только один Topshop — в «Галерее», а раньше это было главное место. По субботам в Mod могли играть какие-нибудь «П.Т.В.П.», вход был платный — и битком. Было демократично. Как-то в 2008 году я попал туда на Motorama, они подарили мне диск, потому что я был в узких штанах, и сказали: «Ты выглядишь как The Horrors, держи наш альбом». Такие вещи делали жизнь, потому что они были не связаны с интернетом.

Диана: Интернет вообще развращает. Например, в журналах старого поколения была обоснованная критика, а сейчас все просто: «Йо, чел выпустил клевый альбом, его записывали шесть часов, все слушайте». Это неинтересно. Плюс все стало доступным. Если раньше было круто знать какое-то количество групп, историю, то сейчас это ничего не значит. Грустно.

Арсений: Образ жизни молодежи, связанной с интернетом, в конце 2000-х был образом жизни очень узкой прослойки людей. Они пытались выстраивать свою жизнь вокруг мобильного устройства. Это было элитно. Сейчас сбылось то, ради чего открывался какой-нибудь Look At Me, – все *** (публикуют) луки. Сейчас все выглядят намного лучше, чем тогда. Молодежь выглядит круто. Но что у них внутри — хрен знает.

И сейчас все прочухали, что вся эта тупая движуха, даже маргинальная, может приносить бабки.

Диана: Она приносит бабки только потому, что никто не признает: это говно.

О новом альбоме, сексизме и русском рэпе

Арсений: Почему «Креститель»? Потому что я первый музыкант, который заиграл инди-музыку на русском языке в этой стране. Я отец всей этой *** (ерунды). Предыдущий альбом был на космическую тематику, а этот личный. «Цветы покрыты снегом, / я занимаюсь бегом» — мы с Крошкой ходим в спортзал. Он о личной жизни.

Там есть одна песня про нулевые — «Строкс». Это было самое жирное время. Тогда казалось: вот-вот и границы отменят. Мы уже типа там. Мы уже мир. Достаточно счастливое время. Я поражаюсь тому, насколько сейчас все становится мрачным. Почему никто не выходит? Типа залезли в карман, вытащили половину денег и все это обменяли на странный патриотизм. Это очень глупо. Я до сих пор головой немного там, потому что мне не верится. Я рос на том, что кругом иностранцы, все нормально, в Манеж Кадетского корпуса привозят White Stripes, Franz Ferdinand на пике. Все круто, и вся фигня. Отсюда не надо уезжать не потому, что кругом враги, а потому, что здесь все то же самое, что и везде. И поэтому я ностальгирую по нулевым.

Я ходил на митинги в 2008 году. Я просто сноб. В 2008-м на митингах был Кирилл Миллер, художник «Аукцыона». Прикольно. И чувствуется, что это не пенсионерская сходка или сборище радикалов — это как вечеринка, только в воскресенье днем и с ментами. Сейчас… В последний раз мы не пошли, потому что у нас была йога. А вообще я просто не знаю, как к этому всему относиться. Есть другая, экзистенциальная, сторона: не все так просто, не черное и не белое.

Мне кажется, все большие проблемы в этой стране идут из семьи: из неполных семей, из семейного насилия. Надо разбирать институт семьи и строить его заново. Это более важно. Работу надо начинать с себя. В этом смысле новый альбом — то, как я пытаюсь отрефлексировать свое состояние. Это поп-песни неблагополучного парня. Чувак, который записывал «Мой вейп», сказал: «Ого, ну и грустная песня». Надо смотреть, откуда ты и что вокруг тебя. А с головой в это кидаться — мне не нравится, потому что это не очень arty.

Диана: А как же 68-й?

Арсений: Это время прошло. Я долго верил, что 68-й, вся фигня. Но я понял, что сейчас музыкой протеста не будет какой-нибудь прикольный волосатый рок и протест не принесет социального освобождения, а будет попахивать странным технократизмом.

У нас в стране вообще полно «измов». Шовинизм, сексизм, эйджизм. Мне это не нравится. Например, новый русский рэп: он сперт с западного, но там его делают ребята, которые практически лишены пола, в этом их новость. А у нас это те же яйца, но с менталитетом, как на Северном Кавказе. Это ужасно. Я не могу этот рэп слушать, потому что он ужасно сексистский. Я понимаю, что такое отношение к женщинам провоцирует и странное отношение к таким, как Сэм, — парням с длинными волосами. Он идет по какому-нибудь городу, и все кричат: «Пидор!» Хотя где они видели волосатого пидора? Пидоры все лысые. Это дремучий дебилизм.