В часе с небольшим — около 70 километров — езды от Петербурга, в Кировском районе Ленобласти, есть странное место, который год притягивающее сталкеров. В 47-м регионе много деревень-призраков, но именно в Рабочих Посёлках Назиевского торфопредприятия можно в деталях рассмотреть, как выглядела бы покинутая людьми цивилизация. В XX веке тысячи рабочих трудились здесь на добыче торфа, сейчас о тех временах напоминают только остатки бараков с брошенными внутри предметами быта, от банного халата до советского телевизора.

Впрочем, последние лет десять в Рабочих Посёлках — совсем было вросших в болотистую почву, ставших метафорой русской деревни в XXI веке — затеплилась новая жизнь в лице дачников, многие из которых являются потомками людей, трудившихся на Назиевском торфопредприятии. Специально для The Village фотограф Виктор Юльев проехал по всем пяти посёлкам, запечатлев жизнь и смерть Америки.

Фотографии

виктор юльев

Америка

— Вы только фото в интернет не выкладывайте! А то приходят туристы, снимают… Надя, видела свою фотку в интернете?

У единственного уцелевшего барака (когда-то их было десять) в Рабочем Посёлке № 2 нас встречает местная дачница. Жалуется, что местность — до которой не каждый день даже на внедорожнике доберёшься, настолько лихие дороги, — стала объектом паломничества «туристов». Действительно, изредка в Рабочие Посёлки организуют целые туры, но большинство нежданных гостей — блогеры-одиночки. Впрочем, и их гораздо меньше, чем рыбаков-охотников: в местных водоёмах — прежде всего в озёрах Люкосаргском и Тянегожском — ловят щуку, окуня, плотву. Охотятся на дичь, зимой ходят на лося.

Объясняем дачнице, что именно нас сюда привело:

— Америка же! Интересно.

— Америка не тут, а там! — женщина машет рукой в неопределённом направлении, потом спохватывается. — Тут Америка, да другая.

По официальной легенде, в 1933 году сюда якобы приехала группа американцев, решивших добывать торф — отсюда и народное название «Америка». Всего было восемь Рабочих Посёлков, после войны осталось пять. Расстояние от посёлка городского типа Назия («центрального») до Рабочего Посёлка № 5 — 23 километра.

Более правдоподобную версию про Америку излагает житель Назии Александр Спирин: «На самом деле был посёлок Америка — он так и назывался. Это один из первых посёлков здесь. Название пошло оттого, что туда на работу от железнодорожной станции Жихарево надо было идти километров пять. Говорили: „Далеко, как до Америки“. Так и назвали. В прописке у тех, кто там родился, значилось: Америка. Первые торфоразработки оттуда пошли, с Америки. Этого посёлка давно нет. Он исчез во второй половине 1960-х.

Американцев, кстати, тут никогда не было. В 1929 году приезжали канадские специалисты, которые размечали мелиоративные канавы. Тогда же пошёл первый торф (в 33-м он уже вовсю шёл). Ещё рассказывают сказку, будто у какого-то американца была девушка по имени Марион и в честь неё тут назвали осушительный канал (расположен за Рабочим Посёлком № 3. — Прим. ред.). На самом деле „Мэрион“ — экскаватор канадцев, который этот канал копал. Его останки ещё в 1970-х годах там валялись».

В новейшее время, по словам Спирина, название «Америка» распространилось благодаря макабрическому сюжету в программе «600 секунд» Александра Невзорова. Мини-фильм 1992 года снят в эстетике хоррор-реализма. В финале ролика закадровый голос драматично сообщает про местных жительниц: «Но вымерли их мужики и подруги, и умерло всё вокруг. И сегодня они, забытые всеми, тайком обмёрзлыми старыми руками обдирают всё деревянное в этом клубе, что ещё осталось, что ещё может гореть, полы и стены — чтобы хоть как-то обогреться в своих всеми забытых бараках».

В Рабочем Посёлке № 2 мы находим лишь руины клуба — некогда эпицентра местной культурной жизни. Не в лучшем состоянии и магазин — идентичный клубу по архитектуре. В части единственного уцелевшего барака сейчас живёт семья встреченной нами дачницы. Она не представляется, но говорит с нами охотно. Женщина родилась здесь — её мать работала на торфопредприятии. В местный клуб жители ходили на танцы: девчонок было больше, пацаны сами приезжали из других посёлков. Директором местного магазина работала Наталья Белякова: сейчас ей 92, живёт в Назии — в прошлом году приходила «на посёлок» к сыну Коле, пять километров пешком от станции Жихарево.

На дачу семья ездит в основном летом по выходным. Прокопали колодец: нет, торф не влияет на качество воды. Зимой тут находили следы лис и волков. А уже упомянутая Надя, другая местная дачница, возле одного из дальних столбов видела медведя.

На соседней даче находим сына Натальи Беляковой Колю — пожилого мужчину. Он рассказывает, что в Назии из Рабочего Посёлка № 2 остались двое старожилов — помимо его матери, это «дядя Ваня Юшин», работник местной узкоколейной железной дороги, много десятилетий служившей единственным средством сообщения между посёлками.

Назия

Название, будто бы заимствованное из топонимики «Игры престолов», на самом деле «происходит от реки Назия и связано с прибалтийско-финским словом, обозначающим кустарник „волчье лыко“», поясняет локальный краеведческий сайт. Местные чаще называют пгт не Назией, а Жихаревом — по железнодорожной станции.

Под Назией, вдоль неасфальтированной дороги к Рабочему Посёлку № 1, видим небольшую свалку, на которую, будто инсталляция безумного художника в стилистике совриска, водружена кукла Барби. Сама Назия при этом — обычный областной посёлок: почти 6 тысяч жителей, есть кафе и банкетный зал, активная группа «ВКонтакте» и бюст Пушкина напротив школы-интерната.

«Вы подойдёте к дому, спросите любого у подъезда про Ивана Юшина — вам сразу и скажут, где он живёт», —напутствовал нас житель Рабочего Посёлка №2 Николай. Так и вышло: первая же женщина, вышедшая из типовой многоэтажки у единственной местной «Пятёрочки», направляет нас в нужную квартиру. Открывает дочь Ивана Афанасьевича — Галина Ивановна — и, хотя никакой предварительной договорённости об интервью не было, сразу, не обнаруживая признаков удивления, проводит нас на кухню. Туда же приводит отца — Ивану Афанасьевичу в сентябре будет 92 года, он неважно себя чувствует. На вопросы отвечает в основном дочь:

«Папа приехал на посёлки в 1947 году по вербовке. Сам он из Белгородской области. Сначала здесь были бараки, потом стали постепенно строить двухэтажные дома. Построили баню, магазин. Ещё были столовая и клуб: там и кино показывали, и танцы были, и самодеятельность. Народу было много. Вагоны, в которых развозили людей по узкоколейке, были битком. А самый центр — это был посёлок Назия. Здесь у нас было торфопредприятие, начальство, здесь был клуб — в нём награждали, когда план перевыполняли: почётной грамотой, деньгами, подарками.

Папа работал на путях. Сперва он был подсобником: эти пути прокладывал. Потом постепенно его повышали: был бригадиром, мотористом. Потом выучился — стал трактористом, фрезеровал. Потом учился на ЭСУ, самоходной установке — на ней последнее время и работал: и народ возил, и торф. Раньше по узкоколейке ездили утром, днём и вечером. Бывало, ещё и с западных полей рабочих привозили: мы их называли подкидышами — они приезжали-уезжали. Пожары тушил: бывало, ягодники приезжают, разожгут костёр — торф и горел. И вот они цепляли поезд пожарный, в канавах поднасосы делали и тушили.

Женился он здесь. Мама из Курской области. Они расписались в 51-м году. Мама тоже была по вербовке: тут же и женщины, и мужчины. Как на БАМ вербовали молодёжь — так и здесь.

В начале 90-х он ещё в посёлке жил. Написал директору — ему дали квартиру в Назии, вселились мы сюда в конце 92-го.

Он вышел на пенсию и ещё десять лет работал на узкоколейке — в то время она продукты подвозила. Потом-то со временем всё стало уничтожаться… Директор уговаривал его ещё поработать, он сказал: «Уже сил нет». Закончил работу он 7 мая 1996 года — почти 50 лет работал.

Сейчас в посёлках живут дачники — те, кому от родителей дома остались. Ну, некоторые продали. Кто-то сам что-то построил. У нас там был участок — огород, но мы не стали туда ходить. У кого есть силы — на машине, велосипеде, мотоцикле туда за 20 минут добираются. Или пешком, если дорога есть, полтора часа. Зимой ездят на рыбалку, на охоту. Бывает, что и зимой на посёлке кто-то живёт: дров-то полно — почему не топить?

На пятом посёлке вроде бы живёт какой-то мужик — Дима. Он тоже на торфопредприятии работал. У него жена померла, он там один живёт. У него в нашем доме комната, но он не любит посёлок Назия. Его родина — пятый посёлок, у него там двухэтажный кирпичный дом. Может, он уже и умер — мы его последний раз года два назад видели».

Дед

Данные про загадочного деда-выживальщика Диму из пятого посёлка сильно разнятся. Например, житель Назии Александр Спирин говорит, что это «обыкновенный бомж с Питера, он там поселился, жил с пушкой» и к торфопредприятию не имеет отношения.

Фотограф Виктор Юльев, добравшись до посёлка № 5 — самого удалённого, — никакого деда Димы не обнаружил, зато разыскал деда Валю (вероятно, это один и тот же человек). Дед праздновал 77-летие, пил беленькую и общаться категорически отказывался.

Фотографу Владимиру Григорьеву, десять лет назад разыскавшему деда Валю в областной глуши, повезло больше — старик поведал ему свою историю. Оказывается, зовут его Валентин Степанович Шрамко. До армии работал трактористом на торфопредприятии, после жил в Ленинграде с женой Клавдией. В конце 90-х вернулся в пятый посёлок к больной матери, там и остался — а петербургская жена постоянно навещала. Дом, в котором живёт дед Валя, якобы стоит на «неизвестно чьей земле» — его «отец купил барак, в котором когда-то жили охранники концлагеря», став таким образом «частником». По этой причине, когда в 90-е поселковые пенсионеры перебирались в социальный дом в Назии, Шрамко в переселении отказали. Стоит ли верить этой истории, мы не знаем.

«Вот скажите мне, как они могут посылать МЧС спасать кого-то в чужих странах, а своего человека бросить погибать в нежилом посёлке?» — риторически вопрошал дед Валя десять лет назад. Сейчас в заброшенном было посёлке дед Валя не один: тут же отдыхают несколько дачников. Они рассказали, что дед живёт в посёлке и летом, и зимой, там же прописан. Живёт в целом неплохо: якобы есть машина и даже двушка в Петербурге. Просто уезжать никуда не хочет.

Узкоколейка

Александр Спирин

житель пгт Назия

Мой отец Анатолий Фёдорович родом из деревни Желанное, это рядом с Жихаревом. Дед устроился на торфопредприятие, а своего сына (моего отца) устроил в транспортный цех. Вначале отец работал помощником машиниста (на узкоколейной дороге, соединяющей Рабочие Посёлки и Назию. — Прим. ред.). В войну и после войны работал машинистом, пока паровозы узкоколейные не заменили на тепловозы — это было в середине 1970-х. Потом ушёл на экспериментальный механический завод Всесоюзного НИИ торфяной промышленности, он и сейчас существует.

А мать Нина Алексеевна была из Тверской области — там её отца (моего деда) расстреляли перед войной. Они бежали — моя бабушка с матерью и братом. Брат бабушки устроил её на торфопредприятие: здесь, сказал, и паспорта дают. Так они и остались. Тут мать и познакомилась с отцом: она — из семьи расстрелянного единоличника, он — коммунист. После войны мама начинала работать дежурной стрелочницей и доработала до начальника движения. Вышла на пенсию (к тому времени добыча уже начинала загибаться), ещё какое-то время проработала, потом ушла — это было перед перестройкой.

Сами мы жили в Назии — у отца был тут свой дом. На рабочих посёлках я, конечно, бывал. Там в основном стояли деревянные барачные дома, но были и частные. Бараки выглядели так: что на первом, что на втором этаже — коридор, направо-налево — комнаты, одиночные и двойные. И кухня была, и печное отопление. В конце барака — с одной стороны мужской туалет, с другой — женский, типа выгребной ямы.

Дорог, конечно, никаких не было, добираться туда можно было только по железной дороге, либо на тракторе: на машине в то время не проехать было.

На торфе люди работали без графика: для них было важно солнце, так как торф сушили. Трудились от солнца до солнца, чтобы заработать денег. В принципе, они хорошо зарабатывали по тем временам — но только в течение трёх-четырёх месяцев.

Зимой они занимались в основном ремонтом техники. На центральном посёлке были ремонтно-механические мастерские, и ещё мелкие на каждом участке. В это время зарплаты уже никакой не было — одни тарифы, но и на них жить можно было. Если на добыче торфа в 60–70-е в среднем за три летних месяца зарабатывали 250 рублей (а некоторые — до 500 рублей, очень большие деньги), то осень-зима-весна — это примерно 150 рублей.

Чем занимались в свободное время? У молодёжи занятия были обыкновенные: футбол, волейбол, лапта. А взрослое население, что там скрывать, очень много пило.

Торф точно добывали до 90-х годов, причём не только топливный (для электростанции ГрЭС-8 под городом Кировском. — Прим. ред.), но и сельскохозяйственный. Зимой его много вывозили машинами на поля, для этого дороги намораживали. А вот где-то году в 91–92-м всё почти загнулось, но узкоколейка ещё работала. Из посёлков не все выселялись, многие, что интересно, не хотели оттуда уезжать. А уже когда закрылись магазины, году в 95-м, тогда оттуда все и уехали. К середине 90-х на все посёлки оставалось человек пять, в 60-е там жили тысячи.

Узкоколейки не стало где-то в 2001-м. Её и до этого потихоньку разбирали на металлолом — воровали, короче. В конце она только продукты и подвозила. А раньше интенсивное расписание было: по пять поездов только в одну сторону — школьный поезд, рабочие... В выходные дни люди даже на крышах сидели — приезжали на рыбалку, за ягодами.

С ностальгией я вспоминаю не про рабочие посёлки, а про свой, центральный — до 70-х он назывался Назиестрой, потом — просто Назия. Здесь я родился, здесь и сейчас живу. Всё стало… более угнетающим. Может быть, из-за возраста так кажется. Но даже если в группе «ВКонтакте» посмотрите, увидите, что много народу недовольно. Посёлок болеет, хиреет».

С 1 мая 1932 года для рабочих торфяников Ленинградской области начала выходить газета «За торфяную индустрию» (с середины ноября — «За торфосланцевую индустрию»). За треском казённых фраз в ней можно разглядеть контуры реальной жизни на Назиевских торфоразработках начала 1930-х. Рядом с фотографиями Сталина или Кагановича — портреты обычных работниц, строителей и инженеров. Несколько цитат из номеров за 1932 год:

«В 1930 году в деревушке [Жихарево] появился щеголевато одетый человек, оказавшийся инспектором Союзторфа, со всеми своими людьми ушёл он в болото, в непроходимую топь, залегающую вокруг Жихарева на сотни километров. На этой топи он построил несколько новых домов и сараев и назвал их — к крайней обиде жихаревских мужиков — Назиестроем. [...] Жихаревские девки, парни начали слушать радио, говорить о болоте как о чём-то великом и звать себя стали не жихаревцами, а назиевцами. Летом и осенью 1931 года пошли первые составы с торфом» (статья Перцовича и Амелькова «Жихаревские и орловские», 23.11.1932).

Число рабочих Назиестроя выросло в 1931-м до 3 тысяч и в 1932-м до 20 тысяч (из них 9 тысяч женщин). Раскинувшиеся на 200 километров торфоразработки были из крупнейших в Советском Союзе, правительство ассигновало на проект 100 миллионов рублей. Планы были грандиозны: «В 1934 году Назиевская т[орфо]/р[азработка] должна освободить железнодорожный транспорт от завоза в Ленинград каменного угля, мазута и др. видов топлива» и выдавать сотни тысяч тонн торфа в год (номер от 9.10.1932).

Тем не менее планы не выполнялись, а импортные машины простаивали: «Обезличка — основная причина невыполнения плана. Часами простаивают краны из-за плохой работы насосной, невнимательного отношения к механизмам. Надо было поднять ярость масс против конкретных виновников простоев, мобилизовать вокруг этих фактов творческую активность масс торфяников — но ячейка [компартии] на это не откликалась как следует». (статья «Успехи большевиков „Америки“», номер от 9.08.1932) Заведующему торфмейстерским сектором Назиестроя товарищу Кулакову «за безобразное использование импортного оборудования, за плохую работу по сушке и уборке торфа» ВКП(б) объявила выговор (номер от 3.10.1932).

Все номера газеты полнятся жалобами на бытовые проблемы. «Работники столовой посёлка Америка на Назиестрое, видимо, не слышали неоднократных указаний партии об улучшении общественного питания» (номер от 10.06.1932). «В столовых повара пьянствуют (1-й посёлок). В буфетах ИТР цены сверхкоммерческие. Например, солёный огурец, резаный, стоит 35 копеек, а его есть нельзя» (статья К. К. К. «Разгильдяйство, граничащее с вредительством», номер от 22.08.1932.). Впрочем, если рабочие посёлка Америка жаловались на грязь и гнильё, для инженерно-технических работников в 8-м посёлке был доступен почти что ресторан: «Вход строго по пропускам. Мирные беседы под звон ножей и вилок, разливное море портвейна (других напитков и вод столовая не держит), прекрасно приготовленные холодные и горячие закуски по сравнительно недорогой цене... Изредка этот „культурный“ уголок принимает вид второразрядного кабака со скандалами и драками» (статья «Три столовые Назиестроя», номер от 21.07.1932).

Помощь в подготовке материала: Д. Иванов