«Визовый режим со странами Средней Азии и Закавказья — это совершенно нормальная тема!» — говорит человек, чем-то похожий на Алексея Навального. «В качестве ответной меры придётся ввести визовый режим в маршрутках и на рынках!» — парирует Ходжа Насреддин. Это один из анекдотов, которые рассказали петербургские мигранты в рамках конкурса шуток — он проходил в Петербурге всю весну, завершился 12 июля: победители получили символические пять тысяч рублей на троих. Главная цель проекта, впрочем, не обогащение, а несерьёзный разговор о серьёзных вещах: рабский труд, ксенофобия, бюрократия, бедность. Почти каждые выходные мигранты собирались в различных заведениях города и разговаривали с художниками, правозащитниками и социологами. Конкурс организовала петербургская художница Ольга Житлина, а на финальном этапе к ней присоединился испанский коллега Йон Иригойен — сам, в общем-то, мигрант (шесть лет назад переехал в Хельсинки). The Village поговорил с Ольгой и Йоном о том, что общего у финских и российских ксенофобов, а также о том, почему мигрантам на самом деле не до шуток. 

 

Над чем шутят мигранты. Изображение № 1.

Ольга Житлина

художница

Над чем шутят мигранты. Изображение № 2.

Йон Иригойен

художник

 

   

 

– Как получился конкурс шуток Ходжи Насреддина?

Ольга: Всё началось с поездки в Таджикистан несколько лет назад в рамках проекта «Художник и общество». Один из проектов — мы его делали совместно с Алехандро Ромиресом, который занимается кино, — был про героя местного фольклора Ходжу Насреддина. Мы начали искать этого персонажа, подходили к людям и спрашивали у них: «Где Ходжа Насреддин?» Кто-то рассказывал, что Насреддин ездил в Россию на заработки, а кто-то просто отказывался говорить по цензурно-политическим соображениям: боялись, что, как в сталинские времена, пошутишь, а потом не вернёшься домой. Таджикистан — ещё более тоталитарная страна, чем Россия, сложно оценить степень реальности угрозы, но степень паранойи и осторожности точно велика. Потом я пару лет искала возможность продолжить этот проект и в итоге получила грант от Кёльнской академии искусств мира на конкурс, книгу и фильм. 

— Как вы находили участников конкурса? Мигрантское сообщество в Петербурге очень закрытое, неохотно принимает чужаков. 

Ольга: В Таджикистане у многих есть время, люди очень приветливы и гостеприимны. Каждый день несколько человек приглашали нас на обед, ужин или завтрак. Но в Петербурге мы столкнулись с проблемой: даже если люди хотят общаться, у них нет времени. Мигранты в России подвергаются сверхэксплуатации, работают по 14–16 часов, зачастую без выходных, особенно велика эксплуатация среди своих же: мы проводили много встреч в разных чайханах города, там у некоторых официантов был выходной раз в год, у других не было вообще. В сетевых продуктовых магазинах распространена схема, когда аутсорсинговая компания заключает контракт с мигрантами и магазином, и в итоге прямой контракт между работодателем и работником отсутствует — это ещё один путь для сверхэксплуатации. Мигрантов штрафуют по любому поводу: например, молодой человек, который работает на фабрике «Марс», производящей шоколадки, рассказал нам, что если ты опоздал или покурил, с тебя берут штраф. 

Над чем шутят мигранты. Изображение № 3.

Найти первых участников нам помогла организация «Дети Петербурга»: их волонтёры обучали детей, а мы, получается, развлекали родителей. Потом те стали звать своих знакомых. Приходили не только трудовые мигранты: например, была женщина из Армении, которая давным-давно стала россиянкой, — всё то, что сейчас испытывают на себе трудовые мигранты, она пережила 10 лет назад. Были даже внутренние мигранты: женщина из Иркутска, которая переехала в Петербург в конце 80-х, — тогда все не любили лимиту. 

— О чём вы говорили?

Ольга: Были, например, оживлённые дискуссии на гендерную тему. Мы спрашивали: что делать, если жена живёт в Центральной Азии, муж поехал на заработки в Россию — сначала звонил, присылал деньги, а потом перестал. Сказал: «У меня тут другая семья, денег присылать не буду». Что должна ответить жена? Все мужчины из Центральной Азии — стран с патриархальным укладом — говорили, что она должна каким-то образом спасти семью. А женщины парировали: «Ну и чёрт с ним, теперь наконец-то надену джинсы, а детей тебе вышлю бандеролью». 

— У многих мигрантов в Петербурге довольно тяжёлая жизнь, до юмора ли им?

Ольга: Люди попадались очень разные, некоторые с хорошим чувством юмора. Например, мужчины лет сорока, отслужившие в советской армии и считающие Россию своей страной: они столкнулись и с расизмом, и с дискриминацией — но за счёт человеческих качеств, общительности благополучно преодолевают сложности. Но, да, были и люди со страшными историями: например, те же мужчины приводили своих знакомых, которые побывали в рабстве под Петербургом — их увезли в лес, заставили собирать ягоды и раз в неделю привозили еду. А иногда не привозили. В итоге всё разрешилось: из леса их вывезли и заплатили за несколько месяцев шесть тысяч рублей на всех. Один из участников рассказывал, что он служил в армии в Сибири, а потом его в Петербург позвала родная племянница. Он поехал, а она забрала его паспорт — и он оказался на стройке без зарплаты на несколько месяцев. Всё закончилось тем, что его избили и только через больницу он смог вернуть паспорт и уехать обратно в Узбекистан. Но, несмотря на всё пережитое, он опять поехал в Россию, и сейчас у него дела идут более-менее благополучно. 

Над чем шутят мигранты. Изображение № 8.

— Расскажите о троих победителях конкурса.

Ольга: Это не столько о победителях, сколько об участии и представлении историй. Победителей мы выбирали волюнтаристски: попросили женщин-мигранток из числа участниц проекта посоветоваться — и они выбрали трёх молодых людей, двух из Узбекистана и одного из Таджикистана, Авзала, Равшана и Саида. Одна из историй, которую они рассказали: Насреддина поймали полицейские и держали в отделении три дня, при этом не кормили. Насреддин сказал: «Либо стреляй — либо хлеб давай». На что полицейские ответили: «Это отделение, а не хлебопекарня». Скорее грустная история.

— В последний день конкурса вы организовали проект мобильной дискотеки — проехали с саунд-системой по Невскому проспекту и Апраксину двору. Звучала музыка в том числе из Центральной Азии, с Кавказа — у нас её ещё называют «музыкой маршруток», она многих раздражает. А как реагировали случайные прохожие в вашем случае? 

Йон: «Мобильная дискотека» — проект интервенции в общественное пространство. Цель — собрать разные группы людей (местных, иностранцев) и вернуть нам улицы. Меня вдохновили колумбийские саунд-системы: организаторы приезжают с ними в какое-либо место — и там начинается большая вечеринка. Конечно, на Невском многие не понимали, что происходит. Но в основном всё было позитивно: те, кто ехал в машинах, радостно сигналили. По Невскому мы ехали всего минут 10, потом отправились в Апраксин двор. На рынке танцевали все. Меня особенно поразила танцующая женщина лет 50–60, родом из Узбекистана, в красивом традиционном костюме. Люди на рынке подходили и приглашали в гости в свою страну. Я бы поехал. Я много путешествую, но в Таджикистане или Узбекистане ни разу не было. Зато много путешествовал по Латинской Америке — и люди там во многом похожи на жителей Центральной Азии. 

Над чем шутят мигранты. Изображение № 13.

— Вам известны какие-нибудь другие хорошие арт-проекты, связанные с мигрантами?

Йон: Мы делали в Хельсинки проект с женщинами из Северной Африки — Марокко, Ирака, Ирана, Ливии. Они живут в одном из пригородов финской столицы и нередко сталкиваются с ксенофобией. Мы создали сад в одном заброшенном местечке, трудились вместе с соседями этих женщин — финнами, а также студентами. Там же организовал вечеринки — но не такие, где все напиваются. В моей родной Испании вечеринки — не про алкоголь, а про встречу, танцы. 

— Есть ли что-то общее между теми проблемами, которые мигранты испытывают здесь, в Петербурге, и, например, в той же Финляндии?

Йон: Я переехал в Хельсинки шесть лет назад и неоднократно попадал в ксенофобские ситуации. Финляндия становится всё более ксенофобской и расистской. Так, одна нетрезвая женщина сказала мне, что раз я не финн, то должен вернуться в свою страну. Когда я защищал PhD в университете в Хельсинки, у меня возникли проблемы с бумагами — читая бюрократия, которая вгоняла в стресс. И, опять же, я услышал комментарий в свой адрес: «Если у тебя столько проблем — может, тебе уехать?» Однажды мы обсуждали с сотрудницей страховой компании разные виды страховок, и она сказала: тот вид страховки, который мне нужен, не покрывает расходы в случае, если я что-то украду в супермаркете. Очень глупый комментарий. Местные боятся, что приезжие украдут у них работу, но передвижение людей — естественный процесс, так было всегда. В старой Европе низкая рождаемость, и единственный способ это исправить — приезжие: они позволяют экономике развиваться. 

— В Петербурге не первый год существует программа «Толерантность», на неё выделяют немаленькие деньги, но, по моим ощущениям, она как-то не очень работает. Почему?

Ольга: Сложно сказать. Может быть, деньги разворовываются? Меня вообще смущает слово «толерантность» — терпимость: подразумевает не равенство, а лишь то, что кто-то кого-то терпит. Те мигранты, с которыми мы общались в рамках проекта, влияния этой программы на свою жизнь вообще не заметили. 

Иллюстрации: Анна Терешкина

фото: Йон Иригойен, Joshik Murzakhmetoff