Эту историю очень сложно рассказать американцу, потому что это история про колоритного темнокожего и моё к нему недоверие. Стоит поднять вопрос ассимилированного мусульманства, пошутить, что китайцы не ходят по одному, отметить, что собеседник был с другим цветом кожи, как всем как-то сразу становится неловко. Ещё пять минут назад эти люди были общительны, а теперь они интересуются узорами на обоях, отводят глаза и удручённо переминаются с ноги на ногу.

В разговорах о любых меньшинствах я очень неудобный собеседник, потому что не умею игнорировать различия. В моей системе координат толерантность — это как раз обсуждение разницы; эта разница меня удивляет красотой и смешит, потому что юмор — это анальгетик, облегчающий боль тотального непонимания между народами, вероисповеданиями, полами, разнообразно цветными людьми, которые допустили чудовищную ошибку, вообразив, что расы существуют.
Если говорить о толерантности, то основных проблем у меня две: лактоза и опоздания, чужие и свои.

И вот я опаздываю, автобус отбился от расписания на 20 минут, солнце не знает пощады, даже музыка в наушниках замучилась, и мы вместе с первым альбомом Nicolas Jaar умираем. И тут в унылый, застекленевший знойный мир врывается она. Детка. Крошка. Машина. Годов, наверное, семидесятых, блестящая, как серебряная ложка, нарядная, как кабаре, угловатая, как подросток. Королева улиц, сердцеедка с задним приводом. Я сразу освежилась. Останавливается, за рулём темнокожий, но я особо не разглядываю. Перекидывается через пассажирское сиденье, перекрикивая оглушающий джаз: «Классная шляпка!» Спасибо, конечно.

— Подвезти?

Тут нужно как-то себя оправдать. Я, вообще, нормальный человек. Я воспитана в интеллигентной семье советской выправки и, как многие, знаю, что нужно бояться сквозняков, дефолта, двоек и чужих машин. Автомобиль гипнотизирует, я опаздываю. И сажусь. В машине всё классное, даже лучше, чем снаружи, немного как в каюте капитана океанского лайнера: деревянное, лакированое, хромированное, кожаное, душистое. Из колонок — Каунт Бэйси. Хочется немедленно выпить и закурить. Водитель — в костюме-тройке цвета вишни и моего разбитого сердца, запонки и вихры на висках стильно серебрятся, в целом понятно, что киноиндустрия теряет ценный кадр. Есть такие люди, которые заполняют пространство собой. Они приходят, и воздух вибрирует, собирается в складки, как палас, пространство топорщится. Всем сразу немного тяжело дышать, но дышать и не хочется, только наблюдать. Так вот, среди темнокожих их намного больше, чем среди всех остальных; водитель с лаконичным именем Джек как раз такой.

Объясняю, что ехать нужно к аптеке Walgreens в центре города, мы там с другом должны были встретиться пять минут назад. И мы едем, мне приятно быть пассажиром на этом празднике жизни. Я знаю дорогу до аптеки очень хорошо, потому что в американской аптеке вы не можете купить без рецепта никаких лекарств эффективнее пластыря и валерьянки, но можете купить обед из трех блюд, фломастеры, водку Stolichnaya, сигареты, трусы, картину, картонку и маленькую собачонку. Место силы, короче, а не аптека. Я точно знаю, куда ехать.
Но тут мой водитель, заговаривая мне зубы со слегка бликующим южным акцентом, сворачивает на улицу, на которой я вообще никогда не была. Я вот точно знаю, что не туда: в противоположную сторону. И едет в какие-то спящие, пустующие нейборхуды, дальше и дальше от безопасности. Я очень испугалась, машина и водитель тут же стали неприятными, захотелось обратно на остановку. Вспоминаю грозные наставления бабушки о незнакомцах, переживаю три сердечных приступа сразу, разрабатываю план эвакуации. Не каждый день тебя похищают и везут мучительно умирать, а меня, конечно же, везли умирать.

Решила спасаться, поэтому начала вести себя особенно идиотски. Робко спрашиваю:
— А куда мы едем?
— Это самый короткий путь, — отвечает Джек в тройке. — А что?
— Мы едем в противоположную сторону от даунтауна. Понимаете, я из России. Я боюсь, что вы меня сейчас похищаете, — выбираю самую вежливую интонацию. — В моей стране такое случается. Рашн фолк интэртеймент.
Прямо скажем, дипломат из меня так себе, но тут все пошло вообще очень плохо.
Если вкратце, то Джек оскорбился, что и поспешил доходчиво объяснить, обиженно сопя и даже убавив музыку. Если нужны подробности, то...
...он родился и вырос в хорошей семье на юге Миссисипи, его родители были честными трудягами, благочестивыми христианами...
(но я не имела в виду, что у него плохие родители)
...он и его многочисленные братья и сёстры, а также весь народ славного штата Миссисипи — люди добрые, порядочные и религиозные, они не похищают людей, не убивают их и вообще ничего не крадут и никого не убивают...
(я не хотела вас оскорбить, но куда мы, чёрт возьми, едем?)
...он приехал сюда много лет назад, и он всё ещё очень хороший человек, хотя северяне те ещё козлы; он знает все короткие пути и вообще весь город, и хорошо бы мне, русской леди, выучить сначала правила приличия...
(но подождите!)
...только один его цвет кожи не доказывает, что он похищает женщин в шляпах...
(да это-то тут при чём?)
...в лучшем штате страны Миссисипи так не делают, и если я сейчас здесь только потому, что он водит эту малышку, которая легко цепляет девчонок, то у меня проблемы с воспитанием...
— Да мне вообще не нравится ваша машина! — наконец-то врываюсь в монолог с очевидной ложью: машина отличная, это ситуация так себе. Может быть, я спаслась в этот момент, конечно, но перед Джеком всё равно неудобно.
Миссисипец, визжа колёсами, паркуется у тротуара и смотрит на меня:
— Пошла вон из моей машины, — говорит с интонацией, от которой не хочется жить.

Тут я вообще растерялась, завёз в декорации американского хоррора и бросает!
— Что? 
— GET OUT OF MY CAR!

Я вышла и хлопнула дверью. Водитель выкинул в мою сторону средний палец, прибавил джаз и, окутав район подколёсной пылью, вырулил на соседнюю улицу.
Я опоздала, конечно, шла пешком почти час. Рассказала историю другу. Он помолчал, а потом задумчиво спросил:
— Так а что за машина-то была?
Он тоже темнокожий, и я его очень люблю.