Около двух недель назад в Сети появился план-график преобразований московских больниц, согласно которому 28 стационаров, два из них в Подмосковье, должны быть закрыты. Заместитель мэра по вопросам социального развития Леонид Печатников подтвердил: предварительный план существует, число больниц и коек будет сокращаться. В прошлом году в стране уже закрыли десятки поликлиник и три сотни больниц. Медицинские работники собираются провести митинг против реформ 2 ноября.

The Village поговорил с врачами, медсёстрами и организаторами акции и выяснил, что они думают о реформе здравоохранения.

   

Анна

медсестра

Я работаю в детской поликлинике, которая является филиалом одного медицинского учреждения вместе с тремя другими поликлиниками. Со всего нашего образования нужно сократить 170 человек, таков приказ из департамента. Кроме того, один из филиалов закроют и передадут властям. Официально пока ничего не объявляли, пока есть только намёки и слухи. Говорят, что будет собрание на следующей неделе. Хотя в нашей взрослой поликлинике, где у меня друзья, процесс уже пошёл. От заведующей я слышала, что она пыталась нас отстоять, но всех не получилось. Увольнять в первую очередь будут иногородних и пенсионеров, а дальше по принципу «люблю / не люблю». Если в штате три человека на одной должности, останется один. Закрывать будут целые отделения: физиотерапию, массаж, ЛФК, а взамен им никаких альтернатив не предлагают.

Когда началась эта реформа, говорили, что завезут новое оборудование. Всё это враньё. У нас стоят аппараты 1980 года выпуска. Томографов нет ни в одной поликлинике в нашем округе. Бред и то, что мы получаем зарплаты по 50–70 тысяч. Конечно, те, кто приближён к начальству, получает, а простые врачи — нет. Противодействовать всей этой реформе невозможно: грозят увольнением или говорят, что создадут такие условия, что сам не захочешь работать. В другой поликлинике вызывают к начальству и вынуждают писать по собственному желанию, а не по сокращению, чтобы не выплачивать компенсации и не предоставлять место работы. Ведь этого никто делать не хочет, и петицию я подписывала, но толку, думаю, от этого мало. Многие из-за страха потерять работу сидят и молчат. Я и сама не могу не работать: у меня ребёнок, как и у многих знакомых врачей и медсестёр. У кого-то нет мужей, кто-то на пенсии и работает, а на пенсию медика прожить невозможно. У каждого свои проблемы, и эти люди будут сидеть до последнего на своих местах.

Вся эта реформа делается не для людей. Это очередной отмыв денег. Кто-то говорит, что финансы пойдут в Крым и на Донбасс. Короче, ничего хорошего в медицине нет.

   

Ксения

анестезиолог

Я работаю в роддоме. Нас присоединили к одной городской клинической больнице в апреле, и сейчас, как объявили на днях, идут сокращения. Коллектив небольшой, и всё на виду. В нашем отделении должны быть сокращены две операционные сестры, две сестры-анестезиста и один анестезиолог-реаниматолог. На днях состоится тайное голосование, на котором мы будем выбирать, кого в итоге уволят. Думаю, что всё будет на уровне симпатий и антипатий. Однако две недели назад администрация озвучила возможный список. В нём были четыре человека, которые пришли последними. Знаю, что негласно стараются убрать иногородних, в их числе и меня.

Работаем мы по-прежнему. Количество коек не сокращают, а число пациентов, наоборот, растёт. У нас роддом, сами понимаете: то пусто, то густо. Мы лопатим интернет и консультируемся, так как никому не хочется остаться без работы. Как противодействовать администрации, я не знаю. Они говорят одно: «За воротами работы полно. Не устраивает — увольняйтесь». Я подписала петицию — и собираюсь на митинг. Однако я думаю, что затихнет всё только на время, а потом власти доделают свою работу. В итоге в первую очередь пострадают пациенты. Ну и масса квалифицированного персонала останется не у дел.

   

Вероника

логопед

Почти 13 лет я работаю логопедом в районной детской поликлинике. На прошлой неделе заведующая зашла ко мне в кабинет с «нехорошими новостями» — ставку логопеда в поликлинике сокращают. Никаких письменных уведомлений пока не было, всё только на словах. На моё «Может быть, как-нибудь обойдётся?» она ответила отрицательно и посоветовала искать новую работу уже сейчас — в противном случае с 1 января 2015 года я останусь безработной. 

В эту поликлинику я устроилась сразу после окончания университета. По образованию я учитель-логопед с дополнительной специальностью «филология», специальный психолог; в 2002 году окончила МПГУ, факультет дефектологии, отделение логопедии. Логопедов готовят только в педагогических вузах (хотя некоторые медицинские дисциплины изучаются в любом случае), и они не считаются врачами. Тем не менее существующая система здравоохранения подразумевает, что, помимо детских садов и школ, логопеды должны быть и в районных медицинских учреждениях. Несмотря на то, что никакие льготы и надбавки, положенные медикам, на логопедов не распространяются, я всегда хотела работать именно в медицине, среди врачей. Мне казалось, что это престижно. И я думаю, что мне тогда очень повезло с трудоустройством, я пришла как раз в то время, когда срочно нужен был логопед на полную ставку. Обычно эти места всегда заняты, так просто не пробьёшься. 

Спорный диагноз: Медики о реформе здравоохранения в Москве. Изображение № 1.

Объяснить, на каком основании меня увольняют сейчас, мне толком никто не смог. Со слов руководства поликлиники знаю, что сокращают финансирование медицинских учреждений. Пытаясь выяснить ситуацию, я звонила нашему окружному логопеду, опять же никакой конкретики не получила, всё на уровне слухов, но весьма убедительных слухов. Сверху, говорят, поступила команда «убрать ненужных работников» из медицинских учреждений. Кроме меня, в нашей поликлинике сокращают стоматологов и несколько медицинских сестёр. Слышала, что хотят массово увольнять гинекологов или переквалифицировать их в терапевтов. Не понимаю, честно, зачем это нужно. Знаю, что логопедов в школах и садах тоже ждут сокращения. 

Детей на приёмах всегда очень много, с самого первого моего рабочего дня и до сих пор. Кто-то приходит на первичные осмотры, кто-то — на занятия, кому-то мне надо написать направление для перевода в специальные логопедические сады или коррекционные учреждения.

 

Что делать с теми, кто ходит сейчас
ко мне на занятия, я не имею понятия. Заведующая тоже лишь
повела плечами

 

Иногда приходят дети, которые не попали в логопедический сад, многих детей с первичным нарушением зрения логопеды в обычных садах тоже часто не берут, по направлению из психиатрической больницы на занятия по месту жительства приходят и дети с ДЦП, и с задержкой психического развития, и аутисты — все они идут в поликлинику. Что делать с теми, кто ходит сейчас ко мне на занятия, я не имею понятия. Заведующая тоже лишь повела плечами. Будут ли их куда-то системно переводить, передавать под контроль в другие учреждения, я не знаю. Мне кажется, те, кто всё это затеял, даже не начинали об этом думать.

У меня есть ребёнок. Весь быт был подстроен под сложившийся график работы: с утра до обеда я работаю (регламентированный рабочий день логопеда — четыре часа), потом забираю ребёнка из школы, отвожу его на занятия и секции, занимаюсь с ним уроками. Мне было очень удобно, потому что я могла достаточное количество времени уделять семье и бытовым вопросам. Продлёнку в школе сделали платной, и я не могу позволить себе сейчас устраиваться на работу с полным рабочим днём или занятостью во второй половине дня. Никаких вариантов трудоустройства мне не предложили. По крайней мере пока. А найти работу сейчас не так просто. Я не так давно начала сотрудничать с частным семейным центром, два раза в неделю провожу там занятия, но это всегда было для меня просто подработкой, частные уроки не смогут заменить нормальную работу. 

   

Наталья

медсестра

Поликлиника, где я работаю, относится к стационару одной ГКБ. Теперь нас присоединяют к другой поликлинике. Изменится ли что-то на самом деле, или это будут чисто формальные преобразования, точно не говорят и умалчивают. Пока никого ещё не увольняли, но, возможно, будут после Нового года. Уже известно, что сам стационар закроют полностью в феврале, а люди, работающие там, останутся без мест.

О нашей работе в новой структуре также ничего не сообщают. Мол, работайте, как работали раньше. Пока мы обслуживаем пациентов по-прежнему. Техника, которую используем, тоже осталась без изменений. Однако если уберут узких специалистов, то уровень медицинской помощи резко упадёт.

Все сотрудники недовольны этой реформой и боятся того, что нас ждёт впереди. Остаться на улице никому не хочется, тем более многие специалисты — пенсионеры. Если будут сокращать, их первыми уволят. Могут ещё затронуть младший и средний персонал. Повлиять на это мы не можем. Если что-то не устраивает, то, пожалуйста, пишите заявление об увольнении. Разговор короткий. 

   

Ольга

врач-гинеколог поликлиники в ЦАО

С весны было некоторое сокращение зарплат, но сейчас они вернулись на прежний уровень. Сокращения персонала начались ещё летом. Если сравнивать с тем, что я слышала от коллег из других мест, у нас их немного — мне они отчасти даже кажутся разумными. Сократили порядка 30 % от общего количества — в основном вакансии на те ставки, которые были свободны, и специалистов. Терапевтов оставляют. Если раньше в поликлиниках было несколько специалистов неврологов, кардиологов и так далее, то сейчас их один-два в зависимости от того, сколько пациентов прикреплено. Суть том, что основная нагрузка теперь ложится на терапевтов — они должны лечить больше заболеваний. Грамотный терапевт, конечно, может справиться с этой задачей. Вопрос в том, насколько терапевты в поликлинике квалифицированные. Амбулаторное звено укрепляется, поэтому в стационарах ситуация хуже — хотя и там по-разному. Мы в новом режиме работаем уже две недели — больше стали лечить амбулаторно, даже тех же беременных. Всех, кого действительно надо было госпитализировать, госпитализировали. 

Спорный диагноз: Медики о реформе здравоохранения в Москве. Изображение № 2.

Может, мы легче переживаем сокращения, потому что у нас был слишком большой штат. Но, конечно, недовольные есть, это естественная реакция. Все боятся неизвестности, все боятся остаться без работы. По закону сокращённым врачам обязаны предложить любую свободную вакансию, которая есть в учреждении, а это, как правило, вакансии медсестёр, санитарок и медицинских регистраторов — понятно, что ни один врач на такую работу не согласится.

Сокращения объясняют тем, что идёт реорганизация здравоохранения — это понятно и назревало давно. В том состоянии, в котором наше здравоохранение существует последние годы, оно существовать давно не может. Ясно, что надо было принимать какие-то меры. Квалифицированных специалистов у нас мало, положение удручающее. Теоретически на местах должны оставаться самые опытные, но на практике это не всегда так выходит: квалифицированные сотрудники легче находят работу в других местах и, если их что-то не устраивает, они быстрее увольняются.

Если говорить честно, у нас госпитализация была часто необоснованна: в стационарах лежали такие пациенты, которых можно было лечить амбулаторно. В принципе, так получается, что я за реформы, но не могу понять для себя, так ли быстро и таким ли образом стоило их проводить. Были ли проведены все расчёты?

 

Сейчас освободится масса врачей
и медработников — куда они все пойдут? 

 

Второго числа на митинг я пока не пойду. Пойду, когда нечего будет уже терять. Я пока действительно не знаю, что даст этот митинг: давайте быть откровенными, мы, врачи, сами не знаем сейчас, чего хотим. Нормальный здравомыслящий врач понимает, что медицина не может существовать в таком виде, в котором она сейчас существует у нас. Это сплошное взяточничество на любом уровне — я знаю эту медицину изнутри, и как человек, у которого болели и мама, и муж. Что будет дальше и как это изменится, мы пока не знаем. Есть надежда, что эти сокращения принесут преимущества в будущем оставшимся специалистам — но это только надежда. Во многом результат реформы будет зависеть от конкретного руководителя на месте.

Сейчас освободится масса врачей и медработников — куда они все пойдут? Может быть, они будут квалифицироваться в семейных врачей — но какие это будут врачи, с каким уровнем образования? Кто-то вообще уйдёт из профессии. Многие уходят в фармацевтические фирмы или какие-то другие коммерческие структуры. Остаётся ждать и принимать действительность — наше поколение терпеливое, мы многое пережили. Обидно за молодёжь, которой некуда идти работать.

   

Ольга

эндокринолог

Наша больница уже подверглась реорганизации, нас сделали филиалом другой ГКБ, а теперь нашу клинику вообще собираются ликвидировать. Людей сокращают, но критерии отбора мне неведомы. Поскольку вызывают по одному человеку, а люди работают в разные смены, точное количество я вам не скажу. Пытаются вынудить писать заявления по собственному, объявляют выговоры за каждый пустяк. С двумя выговорами вызывают в отдел кадров и говорят: «Пишите по собственному желанию, а то будет вам третий и тогда увольнение по статье».

В качестве альтернативы предлагают идти в санитары, а некоторым могут дать должности рангом ниже. Например, вместо заместителя главного врача стать врачом отделения. Мне, правда, предложили такую же должность, как в нашем филиале, но уже в основной больнице, однако это исключение из правила. Само руководство делает всё втихую, а с момента слияния ни разу не встретилось с коллективом нашей клиники.

Сейчас у нас пациентов много, полная больница. Лекарства для филиала прекратили закупать. Препараты заканчиваются, а новых не дают. Кроме того, в основное здание вывезли львиную долю дорогостоящего лабораторного и диагностического оборудования. Это рейдерский захват.

Зарплаты мы получаем крохотные, у врачей около 20 тысяч на руки. По сравнению с 2013 годом, до слияния, ставка уменьшилась у нас в два-четыре раза.

   

Александра Секерина

врач-оториноларинголог, и. о. заведующего оториноларингологическим отделением в Национальном медико-хирургическом Центре имени Н. И. Пирогова

Учреждение, где я работаю сейчас, — федеральное. Поэтому нас не коснутся сокращения, которые направлены на городские больницы. Тем не менее, вся эта история не может меня не волновать. Я всё чаще слышу от коллег, что их знакомых, работающих в городских больницах, о сокращении уведомляют буквально в один день, и врачи остаются без работы. Здорово, конечно, когда ты 11 лет учился и остался без «золотого парашюта» у разбитого корыта.

Безусловно, эта история всколыхнула всё медицинское сообщество. Но пока всё недовольство на уровне возмущения, обсуждения и догадок. Да, мы открыто обсуждаем это на работе, потому что ничего постыдного в этом нет. Только вот все в недоумении, что дальше делать, какие действия предпринимать. 

Спорный диагноз: Медики о реформе здравоохранения в Москве. Изображение № 3.

Я, честно говоря, пока не совсем понимаю эту реплику со стороны государства. Да и оно тоже, наверное, не совсем понимает, что тревожные настроения у работников медицинской сферы могут привести в конечном итоге к забастовкам. Что значит вот так просто взять и сократить неэффективные стационарные койки, уволить тех, кто эти койки обслуживал? Лично я считаю, что сначала надо создать условия, при которых врачи поликлиник смогут справиться с хлынувшим на них потоком пациентов, которых можно лечить амбулаторно, без госпитализации. Нужно организовать стационары одного дня, где пациент утром пришёл, днём его обследовали с ног до головы, а вечером он ушёл, и вся информация о его состоянии была бы передана участковому терапевту в единую базу данных. Но это утопия.

Я сейчас работаю и стараюсь не думать о том, что и меня это когда-то может коснуться, не буду фантазировать раньше времени. Но если это всё-таки произойдёт, я склоняюсь к варианту с уходом из медицины вообще.

   

Павел Воробьёв

доктор медицинских наук заведующий кафедрой гематологии и гериатрии ИПО Первого МГМУ имени И. М. Сеченова, президент Общества фармакоэкономических исследований

В ГКБ № 7 закрыли терапевтический корпус и нашу кафедру вместе с ним. Закрыли, потому что это нерентабельно: лечить людей невыгодно. К нам пришёл заместитель главного врача и заявил, что надо покинуть помещение к определённому сроку, а затем через санитарку было приказано покинуть помещения в течение 24 часов. Сказали, что наша работа больнице больше не нужна.

Меня не сократили — я же не городской врач, я продолжаю работать вне стен ГКБ № 7 и преподавать. Врачей тоже по сути не сократили — их выгнали. Никому и ничего не объяснили — просто предложили уволиться, не предлагая никаких альтернатив. Врачи уволились и остались без работы — не было предложено никаких образовательных программ, переучивания.

 

То, что происходит, это не реформа: сокращение нельзя назвать реформой, по сути они ничего
не меняют

 

Кроме нас, уже закрыто много больниц и много корпусов — мы одни из многих. Закрываются больницы № 6, 59, 61 из терапевтических. Закрывается № 11, в № 15, 67 идут сокращения — да в любой больнице, какую ни возьмите, 200−300 человек сокращают, а значит, сокращается примерно столько же коек. В первую очередь режется терапия — но режется не только она, в том числе, например, нейрохирургия. Непонятно, как лежачие больные будут ходить в поликлиники? Святым духом будут туда доноситься?

На фоне разговоров об увеличении зарплат они сокращаются несколько лет. Средняя зарплата врача редко достигает 40 тысяч. Если врач работает на три ставки, то он может получать 70 тысяч. Наивно думают, что оставшимся врачам в больницах теперь станут платить больше — речь же идёт об экономии.

То, что происходит, это не реформа: сокращение нельзя назвать реформой, по сути они ничего не меняют. Реформа нам нужна, и все это знают: медицина находится в плохом состоянии. Реформировать тяжелобольную систему довольно сложно. И, видимо, мозгов не хватает.

   

Алла Фролова

координатор движения «Против уничтожения здравоохранения»

На Суворовской площади 2 ноября пройдёт согласованный митинг в защиту здравоохранения. Я рассчитываю, что придёт тысяча человек — столько мы и заявляли. За последнее время мне пришло несколько сотен писем от врачей и пациентов: люди просят о помощи, рассказывают о ситуациях в разных местах. Много звонков. Требования мы все озвучим на митинге — приблизительно они и так всем понятны.

Проводящаяся реформа непродуманна. Она написана в кабинетах чиновников, далёких от людей. Я понимаю, что среди них были специалисты, но реформа должна обсуждаться не за закрытыми дверьми — её должны были обсудить врачи, экономисты, юристы и, может быть, даже представители пациентских организаций. Чиновники хотят провести модернизацию, но какой толк от того, что появится много оборудования, если на нём некому будет работать, а пациентам придётся добираться до него на нескольких видах транспорта?

Тем не менее реформа нужна. Но она должна проводиться поэтапно. Поликлиническое звено надо укреплять и снижать нагрузку на стационары тоже необходимо, но прежде, чем что-то ломать, на что-то построить: прежде чем возлагать всю нагрузку на амбулаторное звено, надо наладить его работу. И потом — надо проводить большую разъяснительную работу с населением. Люди должны сами понимать, что от них зависит их здоровье, что им выгодно за ним следить, а не ложиться в больницу, когда всё уже запущено. Подобной воспитательной работой у нас никто не занимается. За рубежом в некоторых компаниях есть подобные кампании — например, некурящим сотрудникам добавляют дни к отпуску. Надо повышать грамотность населения — от этого зависит продолжительность жизни и здоровье нации.

Пока реформа по большей части нацелена на коммерциализацию, но далеко не все наши граждане готовы переходить на платную медицину — у нас низкий уровень пенсий, низкий уровень доходов и высокий уровень бедности. Мы должны оставить их умирать на улице? Реформа в том виде, в котором она проводится сейчас, опасна.

   

Расследование о том, в чьих интересах закрывают московские роддома, читайте скоро на The Village

Над текстом работали: Злата Онуфриева, Анастасия Черных, Виталий Михайлюк 

Фотографии: ИТАР-ТАСС