До первого митинга на Болотной площади демократическое движение «Солидарность» и социалистический «Левый фронт» олицетворяли российскую уличную политику. Когда на акции протеста выходило не больше 100 человек, они проводили «Марши несогласных», «Стратегию-31», «Дни гнева», боролись против точечной застройки в Москве. Неизвестно, состоялся бы подъём протестного движения без их подготовительной работы. Именно из недр этих организаций выросли самые деятельные молодые политические активисты.

В разгар протестов 2011–2012 годов эти идеологические противники ненадолго сошлись, чтобы вскоре вместе разбиться о дело о массовых беспорядках на Болотной площади, состоявшихся 6 мая 2012 года. Многие выходцы из «Солидарности» и «Левого фронта» получили реальные сроки. Некоторые выбрали иной путь. Спустя три года после тех событий The Village поговорил с эмигрировавшими активистами о том, как они устроились за границей, что думают о нынешнем состоянии протестного движения и собираются ли когда-нибудь вернуться на родину.

   

Понауехали тут: Как живут российские политэмигранты в Европе. Изображение № 1.

Павел Елизаров

Лиссабон, Португалия 

 6 мая 2012 года я прошёл шествием вместе со всеми. Когда полиция начала давить на людей, я оказался в начале Болотной площади и не очень успешно старался остановить тех, кто вёл себя агрессивно и из-за наших спин кидал чем-то в полицию. Уже после окончания всех событий я шёл мимо Третьяковской галереи. Время от времени полицейские группами врывались в толпы уходящих и выхватывали людей. Меня тоже выхватили и грубо протащили по асфальту. Вечером меня без протокола о задержании доставили на скорой в травмпункт.

Через месяц, когда я был за границей, ко мне в квартиру пришли с обыском. Вернувшись, я стал скрываться, но меня всё равно задержали — на улице, якобы по подозрению в краже. В разговоре полицейские намекали, что в оппозиции быть небезопасно. Потом прислали повестку к следователю по «болотному делу», приходили к родственникам. По адресу прописки стала дежурить полиция. Я понимал, что меня может ждать тюрьма, но это особенно не смущало. Задумался о будущем серьёзнее, только когда узнал, что ребятам по «болотному делу» светит до восьми лет.

6 мая 2012 года, Москва. Фото: kojoku / Shutterstock.com. Изображение № 2.6 мая 2012 года, Москва. Фото: kojoku / Shutterstock.com

Решение уехать я принял за один день. Друзья убедили, что надо временно выехать в Украину и посмотреть, что будет происходить. Я не взял с собой даже зимних вещей. Мы ехали через Белоруссию — там нет границы. Но в Украине я пробыл недолго: ждал, как будут развиваться события. Никаких позитивных новостей с родины не было, и через месяц я уехал в Мозамбик. Хотел попутешествовать по Африке. К тому же там тепло и есть возможности для бизнеса. Я прожил там год. Стал учить португальский и открыл компанию по созданию сайтов, которая вместе с фрилансом приносила мне деньги. Получил рабочую визу и путешествовал по Мозамбику, Свазиленду, Танзании — везде интересно, но страшная нищета. Самый большой контраст на Занзибаре: элитные курорты в деревнях, где средняя зарплата всего 30 долларов в месяц.

Решение уехать я принял за один день. Друзья убедили, что надо временно выехать в Украину и посмотреть, что будет происходить

Я следил за «болотным делом» и сделал посвящённый ему сайт. Деньги на него собрал краудфандингом — Алексей Навальный помог ретвитами. Когда за вид на жительство в Мозамбике стали просить взятку, я уехал в Португалию, потому что не хотел поощрять коррупцию. В Португалии удобные законы: пока рассматривают заявление на получение убежища, дают временный вид на жительство, с которым можно работать и путешествовать по Евросоюзу. Для получения убежища я на всякий случай собрал всё, что мог: видео моего задержания на Болотной, справку из ночного травмпункта, статьи про меня из газет, письма от Ильи Яшина, Алексея Навального и Бориса Немцова, подтверждающие мою правоту. Без всего этого можно было обойтись, но отказы в убежище тоже встречаются часто — зачем рисковать?

После подачи заявления я ждал пять месяцев, пока меня вызвали на интервью. На нём задавали стандартные вопросы о моём маршруте после выезда из России и характере преследований. После я ещё полгода ждал одобрения — катался на сёрфе, пил портвейн, гулял по Порту на деньги от фриланса и небольшого дохода мозамбикской компании. Получалось не очень много, но здесь дёшево: квартиру в Порту я снимал всего за 250 евро. Когда получил политическое убежище, мне дали пособие в 150 евро на время поиска работы и документ для путешествий вместо паспорта. Я лишился возможности поехать в Россию или даже зайти в российское посольство.

Лиссабон, Португалия. Фото: Shutterstock.com. Изображение № 3.Лиссабон, Португалия. Фото: Shutterstock.com

Думал, что с поиском работы будет трудно: в стране огромная безработица. Но мне повезло, и всего после второго собеседования меня взяли программистом-аналитиком в банк. Про мой статус даже не спрашивали. Коллеги сперва интересовались, почему я уехал из России, потом стали спрашивать про войну с Украиной. Когда убили Немцова, выражали сочувствие. А сейчас уже все ко мне привыкли. Никаких акций протеста против политики российских властей в Португалии я не устраивал. Зато сейчас прорабатываю с друзьями проект, связанный с продвижением русской культуры.

Я остаюсь в политсовете «РПР-ПАРНАС». Помогаю как могу: например, участвовал в издании доклада «Путин. Война», который представят 12 мая. О своём участии в оппозиционном движении я не жалею — скорее жалею о том, что успел сделать не так много. Разочарования в происходящем нет. Из своих наблюдений за протестом нулевых я сделал вывод, что взлёты и падения сменяют друг друга и каждая следующая стадия сильнее предыдущей. Уверен, что после нынешней политической депрессии загорится новая заря русской демократии. Главное — не расслабляться.

После украинских событий я уже перестал строить планы на возвращение. А когда убили Немцова, окончательно понял, что вернусь не скоро и надо налаживать жизнь в Португалии. По России скучаю, особенно по любимой Москве. Вернусь назад при первой возможности — когда пойму, что в тюрьму меня не посадят.

   

Понауехали тут: Как живут российские политэмигранты в Европе. Изображение № 4. 

Михаил Маглов

Вильнюс, Литва

 Я был на шествии 6 мая, но в беспорядках не участвовал и задержан не был. Накануне следующего митинга, 12 июня, прошли обыски у Алексея Навального, Сергея Удальцова и Ксении Собчак. Я был помощником Ильи Яшина и, когда стало известно о происходящем, поехал к дому Собчак. Там меня схватили люди из центра «Э» и увезли в приёмную Александра Бастрыкина, где сидела следственная группа. С 10 утра и до 9 вечера никто не знал, где я. Со мной провели допрос, но в допуске адвоката отказали. У меня изъяли некоторые вещи и объявили, что я нахожусь в статусе свидетеля по «болотному делу».

В июле я узнал, что следствие собирает документы, необходимые при выборе меры пресечения в суде. Стало понятно, что меня планируют перевести из свидетелей в подозреваемые. Я не собирался уезжать, но происходящее стало весомым доводом в пользу отъезда.

6 мая 2012 года, Москва. Фото: KOZYREV OLEG / Shutterstock.com. Изображение № 5.6 мая 2012 года, Москва. Фото: KOZYREV OLEG / Shutterstock.com

Единственное место, куда я мог добраться без загранпаспорта, — Украина. Поскольку я не был под подпиской о невыезде, без приключений пересёк границу в первых числах августа 2012 года. Я не знал, что буду делать в Украине, — все проблемы предполагал решать по мере поступления. Я планировал понаблюдать за тем, что будет происходить. Когда количество фигурантов «болотного дела» стало расти, а Леонида Развозжаева похитили с территории Украины, я понял, что в ближайшее время вернуться не получится.

В Киеве я жил то у знакомых, то останавливался в гостинице на пару ночей. Все мои заработки были удалёнными. Когда стали истекать три месяца, в течение которых можно было легально находиться на территории Украины, пришлось обращаться за статусом беженца в миграционную службу. Одновременно обратился в организацию HIAS, которая помогла мне правильно составить заявление и начала готовить моё дело для передачи по линии Управления верховного комиссара по делам беженцев ООН.

Процедура получения статуса беженца в Украине носила издевательский характер. Миграционная служба в большинстве случаев отказывает — незаконно и с нарушением международных норм. Раз в месяц мне приходилось ходить продлевать «довiдки» — справку, по которой ты находишься в стране. За документ её не считают: для того чтобы устроиться на работу или получить банковский перевод, надо снова идти в миграционную службу, где хранятся твои национальные паспорта, подавать заявление и унижаться. Все действия чиновников сопровождаются банальным хамством. В итоге мне отказали. С юристами HIAS мы обжаловали решение и выиграли суд. Специалиста, который вёл моё дело в миграционной службе, уволили.

После того как я доказал, что мне угрожает опасность, была запущена процедура переселения. Сперва предложили переехать в США, потом в Канаду — страны Восточной Европы в этой программе не участвуют 

Вскоре после украинского отказа УВКБ ООН признало, что у меня есть основания для получения статуса беженца. После того как я доказал, что мне угрожает опасность, была запущена процедура переселения. Сперва предложили переехать в США, потом в Канаду — страны Восточной Европы в этой программе не участвуют. Оба раза я отказался: к тому моменту мы с друзьями уже вели переговоры о получении статуса беженца в Литве.

В августе 2013 года я обратился в миграционную службу Литвы. В Литве после подачи заявления ты получаешь временное удостоверение — пластиковую карточку, которую не надо постоянно продлевать. С удостоверением ты не можешь выезжать за пределы Литвы, но можешь устраиваться на работу, снимать жильё и делать всё что хочешь внутри страны. Через три месяца у меня состоялось интервью с представителями миграционной службы. Я говорил им, что в России могу попасть в тюрьму по политическому делу. Никаких специфических документов я не предоставлял. Спустя полгода мне дали статус беженца.

Вильнюс, Литва. Фото: Bokstaz / Shutterstock.com. Изображение № 6.Вильнюс, Литва. Фото: Bokstaz / Shutterstock.com

Статус беженца даёт право на постоянный вид на жительство. Фактически ты обладаешь всеми правами гражданина Литвы, кроме права работать в госорганах, служить в армии, избирать сейм и президента или избираться в сейм и президенты. При этом у беженцев есть право участвовать в местных выборах и голосовать на них. Пособие не предоставляют, потому что Литва — бедная страна. При желании можно поселиться в интеграционном центре в Рукле. Там помогут устроиться на работу и будут учить литовскому. Но я от этого отказался.

Сейчас у меня все нормально — я нашёл работу и не голодаю. Стараюсь помогать российскому протестному движению: последние полтора года с Борисом Немцовым мы работали по «Муниципальному сканеру». Когда его убили, ходил на марш, в котором приняли участие почти все видные политики Литвы. Теперь думаю, как переформатировать эту работу.

Разочарования протестным движением у меня не наступило, потому что я ничем не очаровывался, а просто всегда делал то, что мог. Рефлексии о том, что в Россию вернусь не скоро, тоже нет. На родине я жил в разных городах и уже привык к переездам. Меняешь квартиру — первым делом настраиваешь Wi-Fi. Меняешь страну — делаешь то же самое. Я хочу вернуться и обязательно это сделаю, когда на родине начнёт что-то меняться. Мне есть по чему скучать — но скучаю ли я так, что жить не могу без берёзок? Нет. 

   

Понауехали тут: Как живут российские политэмигранты в Европе. Изображение № 7.

Всеволод Чернозуб

Вильнюс, Литва

 6 мая я шёл вместе со всеми в колонне — никто не знал, что будет сидячая забастовка. Потом началось безумное насилие. Я прошёл сквозь побоище, мимо меня летели какие-то люди со штакетником, а под ноги упал огромный кусок асфальта. В драке я не участвовал и даже пытался её остановить, но повлиять на ситуацию никак не мог. На сцене были срезаны провода от микрофонов. Думаю, что это сделали специально, чтобы лидеры марша не могли остудить пыл толпы. Отойдя в сторону, я встретил Яшина, Елизарова и других активистов. Мы организовали «мирную колонну»: стали живым щитом, чтобы отгородить протестующих от полиции. Тут-то меня и задержали. Человеку передо мной сломали нос, но по мне не попало.

Мы провели ночь в кутузке. Нас отвезли в суд, а потом обратно в участок. Там нас отпустили по домам. Забавно: поскольку автозаков не хватало, нас возили на каком-то служебном автомобиле. Вчетвером с другими арестованными мы скинулись по 100 рублей водителю, и он нас от участка отвёз на «Китай-город», где начинался «ОккупайАбай».

6 мая 2012 года, Москва. Фото: kojoku / Shutterstock.com. Изображение № 8.6 мая 2012 года, Москва. Фото: kojoku / Shutterstock.com

Я понял, что мне грозит преследование, когда часть людей стала уезжать — тот же Елизаров, у которого были обыски. Всю Сеть обошли фотографии, где мы вдвоём стоим 6 мая и что-то скандируем. Уехал Михаил Маглов, а потом стали арестовывать всех подряд, в том числе Илью Гущина, который был в участке вместе со мной. Друзья рекомендовали мне уехать на три месяца, пока дело не закончится.

Принять решение было очень сложно. За годы активизма привыкаешь, что тебя теоретически могут обыскать, допросить, сделать обвиняемым. Иногда казалось, что меня скоро посадят. Я убеждал себя, что поживу полгода-год за границей, а потом вернусь. Это может прозвучать удивительно, но некоторым людям проще сесть в тюрьму, чем уехать. Проще закрыться, не принимать никаких решений, отдаться на волю судьбе. Тяжело уйти с работы, покинуть любимый город, полностью изменить свою жизнь и уехать в никуда.

Арест Гущина стал последним доводом. В первых числах марта 2013 года я отправился в Киев. Туда стекались те, кто не мог сразу уехать в последующее место пребывания. Поехал поездом, никаких трудностей при пересечении границы не было. Соблюдал минимальные меры предосторожности — меньше говорить, не светить телефоны, вести себя спокойно. В Киеве я вписался к Дженни Курпен (координатор европейской общественной организации Human Corpus. — Прим. ред.) с её супругом в легендарном киевском районе Троещина. В той же квартире жил Филипп Гальцов, которого обвиняли в организации прорыва на Болотной. Ему было 19 лет. Очень ярый в своих убеждениях, Филипп в глубине души интеллигентный человек, которого совершенно невозможно представить готовящим провокации. Старшие соратники, дававшие показания, сделали из него крайнего, эдакого Троцкого.

 

Принять решение было очень сложно. За годы активизма привыкаешь, что тебя теоретически могут обыскать, допросить, сделать обвиняемым

Относительно своего будущего я ничего не понимал. Думал, что всё пойдёт по сценарию дела о нападении на администрацию Химок: кого-то арестуют, но потом всех отпустят и через год все уехавшие вернутся. Но «болотное дело» продлили, арестовали Алексея Гаскарова, стали шить масштабный политический процесс. Моё имя всплывало в материалах следователей. В Киеве я стал зарабатывать подёнщиной. Мне присылали аудиозаписи на расшифровку для разных изданий и исследовательских центров. А через полгода Марина Литвинович предложила занять пост одного из редакторов сайта BesTToday.

Каждые три месяца мне приходилось выезжать из Украины. Я доезжал до гомельской границы, через 15 минут садился на обратный поезд, и там ставили новую галочку о въезде. Статус беженца в Украине я не запрашивал. Президентом оставался Янукович, и было свежо предание о похищенном Развозжаеве. К тому же у знакомых был не очень успешный опыт: всем отказывали и отнимали документы. Иногда мы просто не выходили из квартиры, когда появлялись слухи, что приехали оперативники из России. Когда продлили срок давности по «болотному делу» чуть ли не до десяти лет, я понял, что надо обустраиваться за границей. В конце концов мы покинули Украину как небезопасную страну и уехали в Литву. Там уже были знакомые, которые проходили процедуру получения статуса беженца.

В Вильнюс я поехал по туристической визе и рассчитывал на помощь тех, кто уже там находился. Сперва я жил на «вписке», как в Киеве, а потом искал жильё — благо у меня была постоянная работа. Вскоре переехала моя жена, у нас родился ребёнок. Решение об иммиграции было коллективным. Если бы я был одинок, возможно, принял бы другое решение. Но семья сыграла свою роль.

Вильнюс, Литва. Фото: Irina Burmistrova / Shutterstock.com. Изображение № 9.Вильнюс, Литва. Фото: Irina Burmistrova / Shutterstock.com

Проблем с интеграцией в литовское общество у меня не возникает. В Вильнюсе очень много белорусов, правозащитников, эмигрантов ещё советских времён. Здесь сложилась славяно-балтийская мультикультурная общность. Я сотрудничаю с правозащитными организациями, участвую в разных проектах. Например, мы устроили первый «еврокуб» с информацией о «болотном деле». Ездили в районы с преимущественно русскоязычным населением, общались там с людьми. Принято считать, что русскоязычное население Прибалтики — это, что называется, «ватники». Но с ними просто раньше не работала оппозиция. Сейчас мы начали этим заниматься, и оказалось, что вести протестную деятельность и общаться с соотечественниками можно, даже будучи за рубежом.

В протестном движении я так давно, что много раз очаровывался и разочаровывался. Сейчас я отношусь к этому как к призванию, и разочароваться в нём всё равно что разочароваться в том, что ты русский. В какой-то момент я вошёл в ту группу людей, которые хотят перемен, демократизации и посвящают этому значимую часть жизни. Это мой личный выбор, о котором я не жалею. Я выбрал такой путь, он не самый простой, но не такой сложный, как у того же Алексея Гаскарова, который второй раз в тюрьме.

Я хочу вернуться в Россию, когда закроют «болотное дело» и изменятся настроения россиян. Но сейчас многим активистам лучше бы уехать из страны. Оставаться и бороться — большой подвиг и мужество, но, боюсь, этот скорбный труд может пропасть впустую.

   

Понауехали тут: Как живут российские политэмигранты в Европе. Изображение № 10.

Алексей Сахнин

Стокгольм, Швеция

 Накануне 6 мая все были настроены пессимистически. Власти долго не согласовывали акцию. По закону они должны сделать это за три дня до даты мероприятия, но опаздывали. Удальцов пошёл ва-банк: он написал в «Твиттере», что ему позвонили из мэрии и, хоть и нарушив закон, согласовали марш. После этого он отключил телефон и не выходил на связь. Мэрия была вынуждена оправдываться. Удальцовская стратегия сработала — согласование дали.

Никто не знал, сколько придёт людей: было ощущение, что марш может стать гвоздичкой на могиле движения. Но народ стал валить, как вода из-под крана. Наступила эйфория. На зимних акциях была фестивальная атмосфера, не хватало серьёзности, понимания, что это работа, а не праздник. А 6 мая было ощущение борьбы.

Всё началось с того, что цепочке срочников приказали сделать один или два шага вперёд, — это спровоцировало дикую давку. Начался прорыв, и меня вместе с толпой вынесло вперёд. Я отошёл в сторону к бордюру, чтобы ничем не провоцировать. Но меня всё равно жёстко заломали и бросили одним из первых в автозак. Видно, была ориентировка. Когда меня увезли, я даже испытал облегчение: ну слава богу, выступать не надо. Часа в три ночи меня отпустили.

6 мая 2012 года, Москва. Фото: kojoku / Shutterstock.com. Изображение № 11.6 мая 2012 года, Москва. Фото: kojoku / Shutterstock.com

Первый тревожный звонок прозвенел 11 июня, накануне следующей крупной акции. В пять утра я проснулся от звонка в дверь. Машинально пошёл открывать дверь, но меня остановила подруга: «Ты чего, дурак? Пять утра!» Я выглянул в окно на кухне: во дворе стояло тридцать полицейских. У меня сразу появилось сосущее ощущение страха под ложечкой. Всё, думаю, начался мой путь на Колыму. Включил компьютер и увидел, что обыски у всех лидеров протеста. Полицейские то звонили в дверь, то били по ней кувалдой. Но дверь железная, её не получалось выбить. В итоге я продержался дольше всех — пять или шесть часов. Это был первый подобный случай в моей жизни, и я считал, что прятать что-то глупо. А это было не глупо: надо было просто засунуть компьютер в соседней комнате под подушку, и этого было бы достаточно.

В полдень на мой балкон опустилась пожарная лестница. Залезает полный мужичок, я ему кричу: «Ты кто?» Он: «Я сержант Слепухин». — «Чего тебе надо?» — «Ничего». И спускается. Дальше скрываться было бессмысленно, я открыл дверь и увидел два забитых ментами лестничных пролёта и пепельные лица соседей. Я пытался отшучиваться, когда 40 человек вбежали в мою маленькую квартиру: «Парни, снимите ботинки, я вам тапочки дам, а то я же здесь убираюсь». Адвоката не пустили в квартиру. Обыск длился 13 часов. Нашли даже любовное письмо, которое я писал в студенческие годы. На следующий день меня вызвали в Следственный комитет, но не арестовали. Потом всё затихло, и к сентябрю стало казаться, что дело спустят на тормозах. Но началась «Анатомия протеста».

Мы жили слухами. Конечно, это будет апокрифом, но Борис Немцов передал мне со слов Чубайса, что Путин якобы сказал: «Боря — это не страшно, а лысого зарыть под асфальт». Немцов дружил со шведским министром иностранных дел Карлом Бильдтом. Он предложил увезти Удальцова в Латвию в багажнике шведской машины. Но Удальцов принял решение остаться, понимая, что его посадят. Когда Немцова убили в марте, я написал о нём материал в большой шведской газете и упомянул эту историю. Журналисты спросили Карла Бильдта в «Твиттере», правдиво ли это, и он подтвердил. 

Стало понятно, что возвращаться мне не стоит. Вскоре моя девушка вернулась в Москву, пришла в шведское посольство и рассказала о ситуации 

Весной 2013 года началась третья волна арестов. Я думал, что меня тоже арестуют. В конце апреля перестал жить дома, пользоваться телефоном. Для меня было важно выступить на митинге 6 мая, в годовщину событий на Болотной. Я мечтал, чтобы меня не арестовали до этого момента, но после выступления расслабился и подумал: «Нельзя так дальше жить, арестуют — и бог с ними». Но 7 мая мне позвонил адвокат и попросил о встрече. Адвокат сообщил, что разговаривал со следователем. Тот предупредил, что после майских праздников меня арестуют и у меня есть пара дней, чтобы уехать. Под конец адвокат сказал: «Если это окажется не так, через две-три недели ты просто вернёшься». В ту же ночь я улетел в Черногорию с девушкой — никаких виз у меня не было.

Через пять дней по месту моей прописки пришли люди в штатском, опрашивали соседей, с моего номера стали звонить родителям и друзьям, мои социальные сети оказались взломаны. Стало понятно, что возвращаться мне не стоит. Вскоре моя девушка вернулась в Москву, пришла в шведское посольство и рассказала о ситуации. Какое-то время они думали, но потом в нарушение всех процедур дали мне туристическую визу — просто на улице вклеили в паспорт, без моего присутствия. Девушка привезла мне паспорт обратно, и через Сербию мы улетели в Швецию. С собой у меня был всего один рюкзак вещей.

Мы выбрали Швецию, потому что я хотел поехать в страну с сильной левой партией. Из таких стран Швеция показалась самой подходящей для получения убежища. В Стокгольме мы обратились в миграционную службу. У нас забрали паспорта и выдали временные документы. С ними нельзя уехать из страны, но ты можешь на свой страх и риск на поезде или на машине уехать в ту же Данию. Зимой 2014 года нам наконец-то сказали, что предоставляют убежище.

В России мы бросили всё. Никаких накоплений с собой не брали — жили на 61 крону в день (около 7 евро). Мы не могли себе позволить купить даже льготный месячный проездной. Первые восемь месяцев мы жили на «вписках» — то у людей из левой партии, то у левых журналистов. Денег хватало только на продукты по скидкам. Сейчас ситуация получше, потому что вместе с получением убежища мы вступили в программу интеграции. Учим шведский язык, ходим в школу, а нам за это платят примерно тысячу долларов в месяц и компенсацию за аренду квартиры. Найти дешёвое жильё в Стокгольме сложно: у 70 % людей квартиры в пользовании, а не в собственности, фонда резервного жилья нет. В июне у нас родится ребёнок, а мы рискуем оказаться без жилья.

Стокгольм, Швеция. Фото: Lasse Ansaharju / Shutterstock.com. Изображение № 12.Стокгольм, Швеция. Фото: Lasse Ansaharju / Shutterstock.com

Большая проблема с работой. Мне хочется заниматься чем-нибудь связанным с Россией. Я запустил целый ряд проектов, но не могу работать в них за деньги. Что я умею? Писать. Но мне не хватает языка, и в медиа работать ближайшие несколько лет я точно не смогу. Учиться осталось меньше года, и тогда вопрос трудоустройства встанет в полный рост. Однако пока большим подспорьем для меня стали именно статьи в крупных газетах. Гонорар за одну публикацию — как средняя зарплата в России, но я его делю пополам с переводчиком. У меня уже несколько десятков публикаций, и большая часть из них — про «болотное дело». Благодаря гонорарам мне удалось пару раз привезти в Швецию маму и сына, которые остались в России.

За эти два неполных года я провёл более 30 мероприятий, включая парламентские слушания, на которых рассказывал о «болотном деле». В прошлом году 6 мая мы организовали митинг у российского посольства. Но в этом году не стали — в чём смысл? Какие практические результаты?

О своём опыте я не жалею. Я считаю, что для нашего общества это была важная школа. «Болотное движение» ценой своего поражения сломало базисный договор, на котором строился путинский режим: власть гарантирует стабильный рост экономики и делает всё что захочет, а люди не лезут в политику. Истерика вокруг украинских событий с каждым днём увеличивает политизацию общества и тем самым роет яму для режима. В большой степени это заслуга тех, кто, пускай инфантильно и непродуманно, выходил на площади в 2011–2012 годах.

Я хотел бы вернуться в Россию. Если будет революция, я вернусь сразу же, не обращая внимания ни на что. Я не вернусь, только если «Русский марш» придёт к власти.

   

Обложка: Nickolay Vinokurov / Shutterstock.com