Здравствуйте, дорогие Настя и Игорь.

Вы спрашиваете, как я поживаю в своей деревне. Сейчас расскажу. В субботу мы переехали из райцентра в маленькое село. Глава администрации на старенькой «Волге» и скорой помощи перевёз нас в дом бабушки Нины (у самого края поля большой синий дом с белыми ставнями), которая умерла весной от щитовидки.

— А как вы стали заниматься административной работой?

— У меня четыре месяца не было воды. Вот и стал заниматься. Провёл скважину. Но сам не рад. Всё надо сделать без денег. Наш район на 80 % дотационный, но деньги до нас не доходят. Колхозов нет. Сыроварня была вторая в Союзе, сейчас развалили. Есть фермеры. Я сколько лет пытаюсь провести перемежевание. Я же был председателем колхоза, я знаю, сколько там земли. А они налоги платят — сколько покажут, столько и платят. Я с прокурором говорил. Он мне сказал: я тебе не дам к ним лезть. Это же частное. Поэтому сами видите, какие дороги. При коммунистах асфальт даже на фермах лежал. А сейчас что? О состоянии наших дел можно судить по крыльцу в гостинице. Видели? Видели. Наша область самая гнилая. Я детей выучил и рад, что отсюда их отправил. В России только три города живут — Москва, Питер и Сочи. А мы — так. Существуем.

Перед нашим домом сидит очень внимательная коза на верёвочке. Это коза Лёши, нашего соседа и крестника бабушки Нины. Лёшино утро началось со смоления забитой свиньи. Я, слава богу, не видела. Меня держал вчерашний злой самогон на сахаре. Если тот, первый, у Марии Абрамовны был лёгеньким и робким, у Сан Саныча — едким, то вот третий самогон тётки Дины вышел таким понурым, что от него мне сегодня одна озлоба и огорчение.

Дом большой: крыльцо, сени, проходная, кухонька, большая комната, узенькая спальня и ещё одна. Я заняла кухню, буду жить как кухарочка. Тут ванна, на ней деревянные доски (внутри нашли дохлую мышь). Рукомойник, газовая плита, маленькое окошечко с видом на сарай, фотографии АЭС и я. Воду тянет насос. Бывает, человек намылит руки и стоит возле умывальника, молится на него, ждёт, пока дойдёт вода до дома. А бывает— харкнёт и окатит с ног до головы, думаешь чашку помыть, а сам мокрый, как служивший в воздушно-десантных войсках. Делю кухоньку с кошками. Одна хозяйская, тёмно-коричневая. Живёт под моей ванной. Вторая — трёхцветный котёнок. Напротив нас живёт дедушка. Он дружил с хозяйкой нашего дома. Говорит, что после операции на щитовидке ей поставили трубку. И было ещё с крыльца слышно, как она дышит. Дедушке не нравится, что мы живем в доме бабушки Нины. «Вы приехали на всё готовое». — «Это на что?» — «Одеяла, подушки, посуда. Всё готовое».

Ходили сегодня к племяннице Марии Абрамовны. Её не было дома, был её муж Владимир Васильевич. Рассказывал, что в 1975 году, когда он женился первый раз, у спальни молодых оставляли сторожа — мужика, который следил за тем, чтобы жених не выгородил нечестность невесты. А утром сторож нёс её рубашку показывать честному народу. Говорит, чтобы мужик не отвлекал, его, конечно, подпаивали. (Да-да, а в это время в США догорала сексуальная революция). Наде рассказывали, что крест на могиле должен быть обязательно деревянным, потому что на нём придётся плыть в Царство Божие. На железном же не уплывёшь. А ещё бабушки говорят, что конец света будет, когда чеснок перестанет расти в огороде. (Господи, береги нас и бабушкин чеснок.)

Читаю воспоминания местной жительницы, которые мне дали перефотографировать в краеведческом музее. Это настоящая энциклопедия Атлантиды. Читаю, жмурюсь, смотрю в окно, потом опять принимаюсь за чтение. Её мама играла на гитаре и балалайке, папа на скрипке, дядья на мандолинах. Папа служил денщиком в царской армии. Ещё в 20-е годы тут плели из тонюсеньких лозинок шкатулочки, ткали полотно и белили на солнце, выделывали коноплю и шили из неё одежду. По воскресеньям пекли пышки, пирожки со свёклой и картошкой, по праздникам — с яблоками и печёной грушей. Ездили в церковь петь в хоре, всей деревней строили дома, рожали по шесть-семь детей, рассказывали детям сказку про медведя с липовой ногой. А их кошка, когда они зимой переезжали, прошла 25 километров по снегу и нашла их на третий день. Где это всё? Куда делось? Под какую воду ушло? И почему мы такие бедные, бездомные, нищие в своей же стране? Живём в чистом поле. И только ветер свищет и скрипят ссохшиеся кладбищенские ворота. Будто бы мы приехали разглядывать косточки большой, цельной, сложной культуры, которой больше нет и никогда не будет. И вот мы подбираем осколочек, разглядываем и силимся восстановить по лопатке или суставчику большое и красивое, когда-то живое и мудрое тело.