Шеф-редактор The Village Милослав Чемоданов уехал в Лос-Анджелес, чтобы взять интервью у Кевина Спейси, и немного задержался там. Теперь он иногда рассказывает о своих приключениях.

 

У нас тут была гроза при чистом небе. Когда загрохотало, я спросил консьержа, с которым беседовал в тот момент, считается ли это здесь нормой, — и он уверил меня, что явление это весьма редкое. В тот день четыре молнии ударили в пляж Венис, убив одного человека, 20-летнего Ника Фагнэньо, и ранив ещё восьмерых.

Ехал тут с ангелоподобным таксистом. Чёрный паренёк переехал в Лос-Анджелес с Род-Айленда четыре месяца назад за карьерой модели и актёра (никто из них не говорит: «Хочу быть моделью и актёром», всегда: «Я актёр и модель»). Грустит, что совсем нет времени на девушек — только занятия и работа (он преподаёт карате, паркур и капоэйру), надеется в конце концов попасть в фантастический боевик. На всякий случай сообщил ему, что он определённо самый красивый из таксистов, что меня возили. По-моему, тоже неплохо.

В Лос-Анджелесе я быстро перешёл на хриплый английский. Сначала простыл: все кондиционеры в городе наяривают так, что мама не горюй. Потом сорвал голос на самых больших и быстрых американских горках в мире в парке Six Flags. Пока выстаивали с приятелями полуторачасовую очередь под беспощадным солнцем на самую убийственную из них, услышали обращённый к нам призывный крик: «Русские!» Оказалось, родную надпись на майке одного из нас приметили стоящие в добром десятке метров студентки из Днепропетровска. Девушки оказались нешуточно взбудоражены встречей, хотя вообще встретить здесь русскоязычного брата дело пустячное. Половину бульвара Санта-Моника — вплоть до пересечения с Фэйрфакс — занимает русское гетто, где магазины и рестораны называются не иначе как Svetlana, Mechta и Lubisch (попытка воспроизвести «Любишь»). Сразу после Фэйрфакс, к слову, бульвар без предупреждения врывается в центр местной гей-жизни, с десятками тематических клубов и баров. Забавно, что мой знакомый русский гей, живущий в Лос-Анджелесе, снимает квартиру ровно посередине. 

Возвращаясь ночью домой, увидел во дворе енота. Порождение тьмы вперило в меня осуждающий и злобный взгляд и, уродливо крюча лапы, скрылось за помойкой.