Модерновые доходные дома, сталинские высотки и многоэтажки 1970-х годов — не просто жилые здания, а настоящие городские символы. В рубрике «Где ты живешь» The Village рассказывает о самых известных и необычных домах и их обитателях.

Конструктивистский дом на улице Бабушкина после постройки окрестили «колбасой» — из-за странной изогнутой формы. Это было самое длинное здание в Ленинграде (сейчас таковым считается «дом-змея» на улице Пионерстроя). Изначально дом строили для рабочих, все квартиры были коммунальными — без ванных и горячей воды. Дом не является памятником, в нем никогда не было капремонта — современное состояние его оставляет желать лучшего.

Почти все квартиры в «доме-колбасе» трехкомнатные, но есть и как минимум одна двухкомнатная: она располагается в бывшем «красном уголке». Мы поговорили с семьей, проживающей в этой квартире, о быте и соседях. Кроме того, ленинградец, который жил в доме более полувека назад, рассказал нам, какой «колбаса» была после войны, а архитектор Алексей Левчук объяснил, в чем заключаются особенности здания на улице Бабушкина.

Фотографии

ВИКТОР Юльев

Фото и видеосъемка с воздуха

Никита Баженов

«Дом-колбаса»

Архитектор: Григорий Александрович Симонов

Адрес: ул. Бабушкина, 61

Постройка: 1932 год

Стиль: конструктивизм

Высота: пять этажей

Количество квартир: 113

Длина: около 300 метров

Количество подъездов: 25

Действительно ли Григорий Симонов был автором «дома-колбасы»?

Алексей Левчук

архитектор

Сама организация архитектурного процесса в Ленинграде 1920-х порождает массу вопросов в отношении тех или иных построек. Дело в том, что подавляющая часть проектной работы в городе осуществлялась Архитектурно-строительным управлением Откомхоза (отдела коммунального хозяйства) Ленсовета, в 1924 году преобразованном в проектное бюро Стройкома. Начальником которого и был Симонов — по причине имевшегося у него опыта работы простым строителем (он вообще активно двигался по административно-строительной линии: после войны совершенно забросил архитектуру и уехал в Москву, где занял должность председателя Комитета по делам архитектуры Совмина). Коллектив бюро условно разделяли на несколько бригад, однако состав этих бригад был плавающим — архитекторы часто мигрировали из одной в другую. Кроме того, зачастую проекты передавались из одной группы в другую. Тем не менее у каждого архитектора, участвовавшего в этом коллективном процессе, была своего рода визитная карточка — набор приемов и излюбленных архитектурных элементов, по которому можно безошибочно определить авторство.

Что касается жилмассива завода «Вена», важной частью которого является «дом-колбаса», то здесь, очевидно, никаких вопросов и разночтений быть не может: проект 1929 года, в этот момент новаторские методы проектной работы с коллективным авторством уступают место более консервативной модели. Проект подписан Симоновым и Каценеленбогеном, и предположить участие еще каких-то мастеров в его создании довольно сложно. Тем более что архитектура зданий изобилует характерными «симоновскими» деталями.

Основной прием, по которому, в принципе, опознается авторство Симонова — специфическое решение подворотни: она всегда достаточно широкая, разделенная на два проезда сдвоенными центральными колоннами на уличном фасаде стоящим по оси этих колонн объемом лестничной клетки. Этот объем задвинут внутрь, так что перед входом образуется своего рода лоджия — очень привлекательное решение, на мой взгляд, а на дворовом акцентирован одноэтажным ризалитом с полукруглой апсидой. Этот элемент есть в Бабуринском, Кондратьевском жилмассивах, а также в жилмассивах на Б. Сампсониевском и жилмассиве завода «Большевик». В упрощенном варианте — со сдвоенными колоннами, но без объема с апсидой — в жилмассиве завода «Электросила» и более позднем, в стиле сталинского ар-деко, доме на проспекте Энгельса (рядом с метро «Удельная»). Кроме того, легкая игра объемами — секции слегка выдвинуты через одну, лестничные клетки, наоборот, слегка заглублены — также присутствует в других работах Симонова этого периода: в жилмассиве заводов «Большевик», «Электросила» и Бабуринском жилмассиве.

Известно, что Симонов до постройки был в Германии и вдохновлялся немецкой архитектурой. В чем это проявилось?

Интересно, что именно Щемиловский (завода «Вена») жилмассив имеет в своей архитектуре черты, которые условно можно отнести к влиянию немецкого опыта. Прежде всего это активное использование открытого кирпича в сочетании со штукатуркой, очень редкий прием для ленинградского конструктивизма. Затем сама концепция генплана: «дом-колбаса» и осевая центрическая композиция прямоугольной части с двумя трубами котельных, формирующими образ пропилей, являются своего рода парафразом жилмассива Хуфайзен Бруно Таута. Да и в деталях — например, сплошное вертикальное остекление лестничных клеток — чувствуется явное немецкое влияние.

Почему у дома такая странная изогнутая форма?

Несомненно, будь этот жилмассив построен в Москве пятью годами позже, автору было бы не избежать обвинения в формализме. Действительно, формально-эстетические соображения в наибольшей степени определили архитектуру этого жилмассива. Однако, в отличие от возможного прототипа, симоновский «длинный дом» получился куда более модернистским и новаторским. Таут очень сильно тяготеет к классическим схемам, Симонов следует за ним в прямоугольной части своего жилмассива, но неожиданно вместо традиционной подковы рисует здание совершенно не из своих времени и места. Длинный несимметричный дом — это уже конец 30-х, проекты Ле Корбюзье для Алжира или Нимейер 40-х. В советской архитектуре есть всего несколько примеров подобного схватывания из воздуха идеи за двадцать лет до того, как она станет общемировой тенденцией. Из ленинградских архитекторов, пожалуй, проект, столь же прорывной, как симоновская «колбаса», создал Белогруд примерно в те же годы — это неосуществленный вариант застройки центральной части Сталинграда, с совершенно мисовскими квадратными башнями на ногах (имеются в виду классические модернистские башни Миса ван дер Роэ — Lake Shore Drive в Чикаго, Seagram Building в Нью-Йорке. — Прим. ред.).

Дом не является памятником, он пребывает в плачевном состоянии. Насколько это значимое произведение конструктивизма, нужно ли его сохранять?

Отсутствие охранного статуса у Щемиловского жилмассива — чудовищное упущение. Наряду с жилмассивом Тракторной улицы это пример наиболее интересной архитектуры 20-х годов. Будем надеяться, что он все же обретет заслуженный статус федерального памятника и его приведут в порядок.

Насият Юзбекова, воспитатель (мама Фарида и Лилианы): «Мы переехали в „дом-колбасу“ в 2006 году из Рыбацкого, где снимали однокомнатную квартиру. Раньше помещение на первом этаже, в котором сейчас находится наша квартира, было нежилым: в советское время здесь располагался „красный уголок“. Тут проходили политические собрания и пионерские слеты. Когда Советский Союз развалился, помещение оказалось заброшенным. Какое-то время здесь жили бомжи.

Все было в ужасном состоянии. Мы фактически с нуля, своими руками построили квартиру. Вывезли два камаза мусора, нам привезли две тонны цемента — залили пол. Сделали подвесной потолок. На ремонт ушел год.

Когда мы заселились, здесь был теплый пол, поскольку под ним идет центральное отопление с Седова. Все время парило. Боролись-боролись — в итоге трубу починили. Сейчас другая проблема. Все люблю в этом доме, но зимой холодно. В комнатах и ванной стоят радиаторы отопления — если не включать, можно замерзнуть. При этом коммунальная плата очень большая. Например, в феврале я отдала 10 тысяч рублей — притом что у нас официально выключен газ. Капремонта здесь никогда не было (и, кажется, в планах его тоже нет) — хотя плату за него исправно взимают.

На первых этажах в основном везде были нежилые помещения — кое-где и сейчас там не квартиры, а офисы. В некоторых помещениях — страшная картина: много сырости, грибок. С грибком боремся и мы: каждое лето стараюсь делать косметический ремонт. На здоровье, в частности на дыхательных путях, это, конечно, сказывается — я без конца по больницам хожу».

Фарид Юзбеков, менеджер в сети «Кофе Хауз»: «Я заходил в другие парадные — там страшно, воняет канализацией, потому что открыты подвалы. У себя мы контролируем, чтобы этого не происходило. Зимой, правда, бывает, в парадной собираются погреться бомжи — папа их выгоняет.

В доме 25 парадных, в каждой по десять квартир. У нас особая парадная: тут и бывший „красный уголок“, и действующий участковый пункт полиции. Где, правда, редко кто бывает — зато все посетители звонят нам. А в остальном на каждом этаже по две трехкомнатные квартиры. Половина квартир коммунальные, и дом изначально строился как коммунальный. Наша квартира отличается от остальных — они все трехкомнатные, а наша двухкомнатная. Начиная со второго этажа все квартиры одинаковые: заходишь — справа кухня и туалет, маленький коридор и три комнаты.

Здесь живут совершенно разные люди — есть богатые, есть алкоголики. Например, если пройти дальше вдоль дома, вы увидите на первом этаже квартиру с крутыми решетками на окнах — там явно живет обеспеченный человек. В некоторых подъездах есть люди, которые скидывают пустые бутылки на прохожих. Ходить под окнами бывает опасно: могут и мусор выкинуть. Дом особенный.

Плюс этого дома в том, что он такой длинный. Ты говоришь: „Я живу в ‘колбасе’“, и все такие: „Это тот крутой длинный дом?“».

ЛИЛИАНА ЮЗБЕКОВА, ШКОЛЬНИЦА: «Когда половина одноклассников живет в твоем доме — это тоже плюс. Ты можешь пройти всего пару парадных и позвать кого-нибудь гулять».

НАСИЯТ: «Еще один большой плюс дома в том, что всегда есть где припарковаться. Обычно в многоквартирных домах с этим проблемы. У нас не бывает драк из-за места во дворе.

Изначально в доме не было ванных. Мы сделали ванную комнату из кухни, из комнаты — кухню, а еще одну большую комнату разделили на две. Обычно жильцы ставят душевые кабинки на кухне. Из-за этого нас столько раз затапливали соседи, и я боюсь, что когда-нибудь эта кабинка упадет нам на голову — перекрытия-то деревянные. По крайней мере, когда наверху идет ремонт, с потолка постоянно что-то сыпется. При этом, как ни странно, у нас тихо по сравнению с многоэтажными домами. Единственное: поскольку мы на первом этаже, летом прохожие, бывает, заглядывают в окна. Но я уже привыкла.

Одна из соседок сверху рассказывала, что в их квартире, когда дом только построили, жили врачи-акушеры. Они были люди обеспеченные, занимались благотворительностью. Говорят, что здание детского сада неподалеку построили именно они. Из старожилов тут только один ветеран: он активный человек, все знает про дом и его историю. В целом соседи не мешают друг другу: нет квартир с дебоширами. Все соседи приветливые, здороваются».

Фарид: «У нас нет выхода на крышу, в отличие от некоторых других парадных. Кстати, я слышал легенду о том, что раньше крыша была плоская и во время войны на ней стояли орудия, солдаты отстреливались — дом был как бы защитной стеной. Еще одна легенда гласит, что дом построили каторжники. Он задумывался как прямой, а они сделали его кривым из соображений устойчивости — и их расстреляли за то, что они неправильно построили. Наконец, по третьей легенде, тут задумывали архитектурный серп и молот — и наш дом должен был воплощать молот. Не знаю, правда ли что-то из этого.

В этом районе довольно много наркоманов и бомжей. Но много и студентов: тут рядом факультет какого-то вуза, они дворами идут к метро».

Насият: «Я в семь утра иду на работу и не ощущаю никакой опасности. Не сказала бы, что здесь много криминала. Обычные жильцы гуляют с детьми. Я тоже без страхов отпускаю дочь гулять. Тут много свободного места между домами. Район похож на маленькую деревню. По сравнению с центром здесь спокойно.

Впрочем, мы подумываем переехать куда-нибудь в новостройку, но пока нет возможности. Ну, человек ведь ко всему привыкает. Тут рядом работа, метро. Да и столько сил потратили на ремонт».

Трехкомнатная квартира

Общая площадь: 70 квадратных метров

Площадь кухни: 7 квадратных метров

Высота потолков: 2,83 метра

Санузел раздельный

*Параметры стандартной квартиры в доме

Григорий Вейгман

Жил в квартире № 134 «дома-колбасы» с 1938 по 1964 год. Сейчас живет в Бостоне

У дома было второе название, не менее популярное, чем «колбаса» — «девятка», потому что изначально он был прописан по адресу ул. Седова, 9. По поводу формы дома: был разговор о том, что он искривлен для устойчивости. И даже ходили слухи, что дом считался продуктом вредительства и за него якобы кого-то из инженеров расстреляли. Не думаю, что это правда.

Моя мама работала корректором в «Ленинградской правде». В 1938 году она получила комнату в «колбасе». Уехал я оттуда в 64-м: отец, который работал начальником планового отдела на кирпичном заводе и преподавал экономику в техникуме, получил двухкомнатную квартиру в хрущевке на ул. Будапештской, 35.

В доме же на Бабушкина у нас у одних из первых появился личный телефон — его поставили от работы, поскольку маму часто срочно вызывали. Его номер я помню до сих пор: Е7-05-30.

Ванных в квартирах не было. Если надо было помыться «по малости» (например, голову) — делали это на кухне, в тазике, договариваясь с соседями, чтобы они некоторое время не появлялись. Дверь держали прикрытой, воду грели на плите, которая тогда топилась дровами. Ну или ездили в баню. Сестра говорит, что у нее тяжелые воспоминания об этих поездках, особенно зимой: в баню ездили за три остановки, обратно от трамвайного кольца шли пешком — у нее были длинные волосы, они не успевали высохнуть. Сразу после войны все мальчики ходили с мамами в женскую баню. Позднее — если у кого-то не вернулся отец или, как у меня, задержался в Германии — договаривались с мужчинами-соседями.

В блокаду я не был в Ленинграде — меня эвакуировали с мамой и редакцией «Ленправды». А вот моя соседка Мария Семеновна Дедова, тетя Маруся, пережила блокаду именно в «колбасе». И потом, в течение многих лет, она каждый год сушила новый мешок сухарей. Отвозила старый мешок какой-то родне в пригород, а себе сушила новый. Я, как и моя сестра, практически воспитывался у тети Маруси. Тем более у нее был патефон — будучи маленьким, я с него не слезал. Потом у нее единственной в нашей квартире появился телевизор.

У нашей семьи была самая большая комната в квартире — 23,45 квадратных метра. Вторая комната была поменьше, а третья — совсем маленькая, вот в ней и жила тетя Маруся Дедова. Она из раскулаченных — в свое время их практически выбросили из поезда в снег где-то в Мурманской области. Как она появилась в нашем доме, я не знаю — произошло это в самом начале войны, когда вся квартира была покинута. Муж у нее был шофер — Дмитрий Ефимович Земляной, с Кубани. Они были немолодые и одинокие. Второй соседкой была Надежда Ефимовна Попилява — она жила с мужем Леонидом Дмитриевым и дочкой Эллой, моей погодкой. Надежда Ефимовна работала фармацевтом — кажется, в аптеке при Пролетарском заводе. Муж ее работал то ли на проспекте, то ли на заводе Карла Маркса: тащиться было далеко, рано утром он пробирался на кухню и там потихонечку собирался, а около пяти часов уезжал из дома.

Я ничего не знаю о довоенных жильцах маленькой комнатки, но знаю о другой — тети Нади. В той комнате жила семья ресторанного скрипача Буна, арестованного и пропавшего — скорее всего, расстрелянного в конце 1930-х. Его жена с двумя дочерьми эвакуировались перед блокадой в Сибирь, где она познакомилась с депортированным туда же евреем из Польши и заключила с ним фиктивный брак, чтобы он помог ей перебраться в Польшу, а она ему — в Палестину, где у нее была какая-то родня. Это мы узнали в конце 40-х, когда та женщина попыталась через польскую еврейскую организацию «Жидувский Коммитет» выяснить судьбу мужа. Сперва мою маму сильно напугали, безо всяких объяснений пригласив в «Большой дом» (КГБ), но она не могла ничего ответить на их вопросы: «Знаю только, что он был арестован вами». Потом к нам приехал представитель «Жидувского Коммитета», который и рассказал о ставших польскими гражданками Бунах, а мы передали ему скрипку (изрядно потрепанную мной), которая постоянно находилась в платяном шкафу.

Как скрипка оказалась в шкафу — другая история. После нашей эвакуации в комнате, а позднее — и во всей опустевшей квартире, осталась отказавшаяся с нами уезжать моя няня Нюра. Навестивший квартиру после ранения и госпиталя мой отец — еще хромавший, с палочкой — застал ее в почти пустой комнате. Она объяснила, что боялась оставаться одна и перебралась с вещами и частью мебели к знакомым — в соседние так называемые «желтые корпуса» (позади «колбасы»). Она взялась его проводить к ним, но тут же сбежала, а у него едва хватило времени попросить управдома опечатать комнату. Когда мы с мамой в 1944 году вернулись, ей удалось разыскать кое-что, включая этот платяной шкаф, где оказалась и скрипка с именной металлической нашлепкой на торце — «Бун». Видно, Нюра пошарила и у соседей. Самым непонятным и обидным была пропажа с концами всех наших фотографий. Кстати, Нюра, вероятно, изголодавшаяся в послевоенное время в своей деревне под Ленинградом, вдруг начала бомбить нас письмами, извиняясь и просясь назад — говоря, что будет ночевать на кухне (это в коммуналке-то!), пока мама, в конце концов ответив, не пригрозила, что сообщит о воровстве председателю ее колхоза.

Через подъезд от нас жили американцы — евреи-коммунисты Гольдманы. Они приехали строить социализм, но неудачно. Она ослепла — работала в какой-то библиотеке, где были брайлевские книги (для слепых). Он был закройщиком, который когда-то учился в Париже. У них было двое детей. Они очень бедствовали. Мать вспоминала про них смешные детали: например, как управдом требовал, чтобы они поговорили с ним по-американски.

Цена трехкомнатной квартиры — от 4 450 000 рублей

Аренда комнаты — от 9 000 рублей в месяц

Источник: 1, 2

Откровенных алкоголиков в «колбасе» практически не было — за исключением, может быть, трех человек. Один был вечно пьяным милиционером, который всегда нам грозил девятью граммами — это вес пули. В итоге он стрелял в свою жену, но удачно для нее: она осталась жива. Еще один был совершенно отвязный алкаш по фамилии Болгарин — у него были две дочери, причем младшая от немца, и он постоянно избивал жену. Ничего против него не предпринималось. И был еще один. Он считался погибшим на войне. Где-то там за рубежом женился, но новая жена его выгнала — и он вернулся. Был партийный и получил работу — в какой-то школе преподавал историю. Он тоже бил жену. Помню, как-то зимой его ограбили и раздели в самом на тот момент криминальном месте — Бабушкином саду. И жена его оттуда везла на санках (и как только уместила?) — он был большой и толстый — буквально голого.

Криминала было много. Рядом с нами, через Седова, находился карьер. И там даже трупы всплывали — скорее всего, криминальные. Я помню, мы кидали в них камнями, и они распадались. Карьер этот был практически болотом, там даже водилась рыба колюшка — ее протыкали с мостка вилками. Был целый период, когда чуть ли не с головой отрывали кепки-лондонки — такие шерстяные кепи, вошедшие в моду. Хулиганство было, а вот пьянства особого, пожалуй, нет. Вообще-то, и мужчин было мало. А женщины вроде и не пили в те времена, потому что образ жизни был голодный, нищенский.

Напротив дома — там, где теперь улица Полярников — был огромнейший пустырь, заросший травой, с заболоченными местами — мы ловили там головастиков и лягушек. И там же жили пленные немцы. На месте, где сейчас метро «Ломоносовская», стояла церквушечка, вокруг нее был барак. Мы часто видели этих немцев, потому что их вывозили на разные работы. Позже они себе там даже сделали фонтан, который перестал работать, как только немцы покинули это место.

Сразу после войны некоторые жильцы держали огороды — две-три грядки прямо напротив окон, а со временем они смещались все дальше. Голодные пленные немцы, когда работали поблизости, отрывали из-под снега неснятые вовремя остатки капусты и моркови.

Возле каждого дома были вырыты довольно большие карьерчики — и в них всегда держали прорубь: она замерзала, и ее вскрывали, чтобы на случай пожара брать воду. В одну из таких прорубей я провалился — и меня вытащил мой одноклассник Гера Соколов.

На некотором отдалении, ближе к Ивановской улице, были недостроенные дома, где мы играли и соревновались по проходу по рельсам перекрытий над водой, скопившейся внизу. Вероятно, в блокаду там хранили боеприпасы и убрали не все, так как по мере убывания воды стали находить патроны и даже гранаты, на одной из которых, брошенной в костер, подорвался мой одноклассник Валя Иванов. Кажется, кто-то при этом погиб, но сам Валя через полгода вернулся в школу со шрамами на лице.

В 25-м подъезде был ЖЭК. Нас, ребятишек, заманивали в «красный уголок» на лекции, а потом как бы арестовывали, заставляя родителей нас выручать. Так они боролись с хулиганством. Выглядело это несправедливо.

Сейчас я общаюсь с двумя бывшими соседями. Самое неприятное, что с одним из них — тем, который остался в Питере — последние две недели я никак не могу связаться. А второй приятель живет в Москве. Он довольно известный человек в области кинематографа. Мы постоянно общаемся по скайпу. Я не очень скучаю по «колбасе», хотя иногда с удовольствием «загуливаю» в те края с помощью Google Earth.