Елене Кармазиной пришлось пройти через бытовые невзгоды, противодействие региональных властей и конфликты с нечистыми на руку бизнесменами, чтобы подарить новую жизнь дому середины девятнадцатого века.

Фотографии

Илья большаков

Адрес: Студеная, 39

Архитектор: неизвестен

Год постройки: около 1852

Количество этажей: 1 (без цоколя)

ПЛОЩАДЬ: 159 м2

Санузел: раздельный

ПЛОЩАДЬ КУХНИ: 24 м2

Историческая справка и архитектурные особенности

Несмотря на наличие генеральных планов, застройка Нижнего Новгорода, начавшаяся с Кремля, осуществлялась очень неравномерно, образуя своеобразные мысочки улиц и домов между небольшими внутренними реками и глубокими оврагами. Застройке территории современных улиц Студеная, Новая, Звездинка, Горького мешала река Ковалиха, извилисто протекавшая от площади Горького на северо-восток до Черного пруда и далее, круто поворачивая к юго-востоку, вдоль современной улицы Ковалихинской.

Однако со временем начали засыпать, пересекать мостами, а к середине XIX века — и заключать в трубы неудобную речку. Благодаря этому в 50-х годах развернулась застройка заречной территории, в том числе и улицы Студеной. В границах намеченных генпланом кварталов было проведено межевание. Датой рождения нынешнего дома № 39 можно считать 1852 год, когда титулярная советница Олимпиада Ивановна Кастальская купила один из участков (около четверти гектара) под строительство. Она построила жилой дом и не сохранившиеся до сегодняшнего дня придомовые постройки. Последним владельцем дома перед революцией был Василий Александрович Пахомов, открывший в доме кондитерскую «Москва», а также построивший двухэтажный каменный флигель. В дальнейшем усадьба передавалась по наследству детям Пахомова. До 1930 года дом числился за частным владельцем, затем (видимо, после Великой Отечественной войны) был превращен в коммуналку.

В конце XVIII — начале XIX века все строительство в городах Российской империи велось по образцовым проектам. То есть все дома в городе, начиная от богатых и больших и кончая вот такими маленькими, необходимо было выдерживать в едином стиле — классицизме. На Студеной и прилегающих улицах до конца 1930-х гг. это был «провинциальный классицизм», «классицизм для бедных». В то время район был городской окраиной, там селились мещане, мелкие купцы-разночинцы, духовенство, разорившиеся дворяне. Несмотря на то что дом № 39 построен в более поздний период, здесь тоже можно обнаружить скромные элементы классицизма: нечетное количество окон, наличники с прямоугольными сандриками, небогатый декор, венчающий главный фасад низкий треугольный фронтон со слуховым окном. Большинство этих элементов погибло в результате последнего пожара, но на старых чертежах и фотографиях можно увидеть первоначальный облик здания.

Елена Кармазина

хозяйка дома, архитектор-реставратор, преподаватель НнГАСУ


До 1991 года мы с мужем и детьми жили в обычной трехкомнатной квартире, но дети выросли, и я поняла, что, если они решат жениться или пожить отдельно, мы даже разменяться не сможем. Я разговорилась на эту тему с подругой, и она предложила поменять благоустроенную, но маленькую квартиру на дом без удобств. Мы с мужем строители, поэтому решили, что сможем потянуть такую работу. Начали подыскивать варианты. Как-то, проходя по улице Студеной, я обратила внимание на этот дом. Разговорилась с местными всезнающими бабушками, они и рассказали, что тут живет пара стариков, которые очень хотят меняться. Я же архитектор, пошла и спросила своих, какие планы на этот дом. Мне показали проект, по которому весь этот квартал шел на реконструкцию. Я посмотрела: наш домик в прежних границах, жилой, на реконструкцию. Сам Бог велел мне, реставратору, эту реконструкцию и сделать. Поинтересовалась, чей подвал. А подвал в аренде у геологов. Я говорю: «А если я сменяюсь, отдадите?» — «Отдадим». И вот, смотрю на этот дом, на эти своды в подвале и понимаю — мое!

Подали документы на обмен (тогда никто никакой недвижимости не имел и не продавал-покупал — менялись). Завертелись документы. А мы потихоньку стали осматриваться в подвале уже будущего своего дома, делать что-то. Мы тут и три слоя отравленных геологической химией полов выдрали, и стены от старой штукатурки отбивали, и сварщиками побывали, и воду начали проводить — в общем, начали благоустраиваться еще до переезда. Котел АГВ поставили, но не подключили.

Пока разбирались в подвале, бабушка с дедушкой наверху еще жили. Помойка была несусветная! Осенью менялись, думаю, как же я сюда детей привезу, может, зиму-то проживем? Воды не было, канализации не было, наверху печка, а подвал вовсе не отапливается. А в самом доме холодно и воняет туалетом, потолочные балки бревнами подперты, потолок провис. Но на всех полах был постелен белый линолеум, хороший такой... Я думаю — ну, хоть полы приличные. Правда, потом, когда мы переехали, смотрю: нет полов-то, бабушка сняла весь линолеум, скатала в рулон и увезла.

Я время тянула, документы были готовы, а мы все не переезжали. Я про себя думаю — каково детям, которые всегда жили хоть тесновато, но в тепле и с удобствами? Бабушка-то с дедушкой привыкли, а я как со своими? Может, отопление успеем сделать? Но старики очень боялись, что мы передумаем, откажемся от обмена, и решили, видимо, действовать наверняка. Вот, помню, я еще потихоньку собираю вещи в старой квартире. 29 декабря, Новый год на носу, у дочки день рождения. И вдруг на фургоне приезжают эти дед с бабкой с какими-то своими племянницами и говорят: «Мы вам сейчас поможем!» И давай мои вещи в фургон вытаскивать — мама дорогая! Привезли все наше имущество сюда и в снег вывалили, а мы давай заносить в дом. Пропало многое, магнитофон украл кто-то... Дети были в шоке: «Ты куда нас привезла?!»

Ну, потом мы, конечно, все разгребли, места много, печку топили. Постепенно делали воду. Это был такой праздник, это ж надо — потекла из крана холодная вода зимой! Дети поняли, что вода не всегда течет из крана. Впервые с этим столкнулись. Потом немножко стало налаживаться, начали чувствовать себя дома, поверили в свои силы. Канализацию мы не трогали до лета, потому что траншею копать надо. Отопление сделали. Стало тепло. Подали документы на приватизацию, тогда она еще только начиналась.

«Вы любите коричневые костюмы? А я люблю старинные дома!»

Но тут пришла новая беда — из-за произведенного обмена начались конфликты с администрацией. Если раньше никому в голову не приходило этот ветхий фонд использовать, даже расселить людей из аварийных домов годами не могли, то потом до властей, очевидно, дошло, что на таком жилье можно делать деньги. Начали разбираться, как я приобрела дом в центре. Сначала исподтишка — когда меня не было, пришел журналист из городской газеты, попытался расспросить соседей. Мне сразу стало ясно, что это чей-то заказ, и я пошла разбираться в редакцию, дождалась там этого репортера.

Он меня допрашивает, почему да почему вы сменялись, а я говорю: «Что мы сделали плохого? Замечательную квартиру на Тимирязева, в центре города, со всеми удобствами, с паркетом, с мусоропроводом, поменяли без доплаты на дом без воды, без канализации, без отопления. Старым хозяевам — удобства, нам — метры. Ни у кого ничего не просим. Что не так?» — «А вот — почему да зачем?» Корысть ищет. Я посмотрела на него, говорю: «Вот почему у вас коричневый костюм, вы любите коричневые костюмы? А я люблю старинные дома!»

Я знала, что меня могут сковырнуть
по одной простой причине —
МЫ УХУДШИЛИ ЖИЛИЩНЫЕ УСЛОВИЯ

Статья в газете не получилась. Тогда на сессии райсовета поставили вопрос о моем обмене. И вынесли решение: подать в суд на обратный обмен. Совесть моя была чиста, но я знала, что меня могут сковырнуть по одной простой причине — мы ухудшили жилищные условия. Тогда вышел закон — нельзя при обмене ухудшать жилищные условия. Нас вызвали в суд. Судили, разбирали, вызывали стариков. Судья спрашивает стариков: «Вас кто-нибудь принуждал к обмену?» Они встали, как взвоют: «Да к нам ангел прилетел! Мы всю жизнь ждали, чтобы кто-то сделал теплый туалет, у нас никогда не было никакого ремонта, дощечки никто не прибил!» Мы же с мужем, в свою очередь, представили справки, что площадь увеличили, воду провели, отопление сделали, канализацию начали делать, на приватизацию документы подали. В общем, судья сказала, что обе семьи улучшили свои жилищные условия, присудили оставить все без изменения.

«Нет, мы здесь будем делать кафе»

В то время я была депутатом, и зачастила ко мне одна женщина, стала предлагать сдать подвал дома в аренду, чтобы ее фирма открыла там кафе. Меня не очень вдохновила эта идея, но потом я решила, что нужно соглашаться: денег было мало, а реставрация дома требовала значительных средств. Стали ко мне захаживать двое ее коллег, завезли мебель и посуду для ресторана, на этом все и затихло месяца на два. Ни арендной платы, ни охраны, ни каких-то работ. После двух месяцев моих звонков они наконец удосужились договор составить, я больше ничего подобного не видела. Арендодатель (это я) все должна, 12 пунктов моих долгов, а они — арендонаниматели — имеют сплошные «права», а должны только одно — по назначению использовать помещение. Тут-то я и осознала, во что ввязалась. Сказала им, что передумала.

После этого они показали свои истинные намерения. Начали приходить каждый день, требовать от меня подписать договор, угрожали мне и моему мужу. На отказ отвечали с редкостным упрямством: «Нет, мы здесь будем делать кафе». Однажды пришли и говорят: «Если сейчас не согласишься с нами сотрудничать, плохо будет». Я говорю: «Плохо вы меня знаете, ребята. Никогда моей семьей вы не будете командовать. Даже если сгорит этот дом, вы никогда ничего не получите!» Ну и зря я это произнесла.

Цоколь, сгоревший верх, ковер и телевизор

А на старый Новый нас подожгли. Мы с мужем уснули в два часа. Видимо, поджигатели специально выжидали, пока мы выключим свет, потому что пожарных соседи вызвали уже в 2:15. Я проснулась оттого, что старшая дочь нас трясет и говорит: «Мы горим, кажется». Меня охватила паника: содрала со стены абсолютно ненужный ковер, выдернула из розетки телевизор, все это выкинула в окно. Побежала за ведром, давай наливать воду, струйка еле течет, а надо мной чердак гудит! Бросила ведро. Вместе с детьми мы выпрыгнули через окно.

Пожарные долго ждали электриков, те не сразу нашли, какой провод отключать, все полыхает, наконец пожарные встали на лестницу и «клювами» шлангов разбили окна, стали поливать. Так бы, может, и не все сгорело, но они создали тягу. Занялась большая комната, пропала последняя надежда. Через четыре часа ужаса от нашей жизни осталось — цоколь, сгоревший верх, ковер и телевизор.

Лето перекантовались, наступила осень, холодает, газа нет, топить котел нечем

На следующий день пришли из администрации, обещали дать пособие на ремонт, а нам с семьей рекомендовали пока пожить в маневренном фонде. Я знала, что если уйду, все остатки дома разнесут по крупице. Говорю: «Помогите воду откачать из подвала, мы туда спустимся. Свет, газ восстановите — зима на дворе». Они: «Конечно, все сделаем». Ушли. Никто нам, конечно, воду не выкачивал. Из ЖЭКа, правда, пришли какие-то люди, в резиновых сапогах в подвал спустились, поковырялись, но хорошо, что не закончили. Я потом поняла — они пол ломами пробивали, чтобы вода в грунт ушла, чуть новую водопроводную трубу не пробили, помощники. Окна железом забили, лампочки на проводах подвесили. Воду мы ведрами на снег сутки выливали. Спустились в подвал, начали жить с нуля.

Люди приходили, дверь была открыта настежь, просто не запиралась, входили: кто подушку несет, кто одежду, кто крупу, кто сапоги. Одна женщина, я вот почему-то ее запомнила, принесла тетради, ручки, говорит: «Ребята-то у вас в школе». И я думаю — действительно, не на чем даже писать. Деньги разные люди несли. У адвентистов в церкви стоял ящик, они «для Кармазиной» собирали деньги, собрали миллион (сейчас это примерно десять тысяч). От администрации принесли два миллиона. Лето перекантовались, наступила осень, холодает, газа нет, топить котел нечем.

Я написала письмо Немцову: «Уважаемый Борис Ефимович! Прошу ссуду под приемлемые проценты. Никогда не думала, что буду просить для себя, всегда просила для других, но положение безвыходное». Рассмотрели мою просьбу, позвонили — дадим не ссуду, пособие, никаких процентов, безвозвратно. Два месяца это все тянулось. Что-то там не доходило, терялось, что-то я переписывала, в каких-то диких очередях стояла. Помню, позвонили: идите на главпочтамт, получайте деньги. Прибежала, а на почте говорят: нет никакого перевода. Опять звонки, разборки, еще раз послали, уже другие деньги. Наконец они мне его дали, это пособие. Но беда не приходит одна. Моего сына Антона забрали в армию, отправили в Дзержинск на сборный пункт. А утром я узнаю, что войска ввели в Грозный. В общем, все эти деньги, которые мне Немцов дал, потратила на то, чтобы вывезти Антона из Чечни, дослуживал он уже здесь.

Третья жизнь дома

Сейчас нам завидуют, ходят мимо дома, фотографируют: особняк в центре города. Но какой кровью этот особняк дался! Понадобилось двадцать лет, чтобы хотя бы восстановить то, что у нас было до пожара. Меня сейчас некоторые упрекают, что я, мол, реставратор, но не восстановила первоначальный облик дома. Но ведь от этого облика ничего не осталось. Сейчас сложно даже представить, каким был раньше наш несчастный дом. Теперь все обжито, но после пожара не было ни стен, ни крыши, ни окон, мы просто белой краской красили угли. Материал собирали по дощечке, по кирпичику, приходили какие-то алкоголики, поставляли стройматериал за бутылку. Все брала, куда деваться. Многое, конечно, уже не восстановить. Тут были наличники родные, а сейчас чужие, снятые с соседнего дома. В округе сносят много старых домов, я забираю оттуда все, что пригодно, буквально по крупицам, как кум Тыквочка из «Чиполлино», строю родовое гнездо. Мебель вся собрана по помойкам, кое-что досталось по наследству от соседей, от друзей. Зато теперь смотришь на эту мою полуразбитую мебель: антиквариат! Вот позавчера два буфетика из соседнего дома принесли. Буду драить. Люди выбрасывают, а я люблю это старое барахло. Уютно с ним.

Ваня, четвертый наш ребенок, родился уже после пожара. Внучки родились. Они и не представляют, что можно жить в четырех стенах, в квартире. Любят наш особняк. Растут домовладельцами. Так что есть кому передать это наследство. Правильно мы рисковали в 90-х годах. Правильно сделали, что не ушли после пожара, выстояли. Правильно надрывались на многолетней стройке. Все не зря.

Получается, у нашего дома три жизни. Первая — до революции; вторая — коммунальная, советская; и третья, драматическая, — сейчас, с нами.