В начале июля украинская журналистка Анастасия Мельниченко стала первой женщиной, рассказавшей под хэштегом #ЯНеБоюсьСказати (или #ЯНеБоюсьСказать); о сексуальном насилии, с которым она сталкивалась в течение жизни, и призвала других женщин не бояться сделать то же самое. Всего за несколько дней акция захватила не только Facebook, но и другие социальные сети, и собрала сотни историй женщин и мужчин, попавших в ситуации, о которых в нашем обществе не принято говорить. Кроме постов под хэштегом, внимания заслуживали и полярные реакции на них — от шока и поддержки в адрес пострадавших до неприятия, — ставшие поводом для размышлений не только о толерантности российского общества, но и в целом о системе гендерных порядков, в которой всех женщин объединяет страх перед сексуальным насилием со стороны мужчин, а также порицанием, которое может за ним последовать.

The Village поговорил с гендерным исследователем, социологом, координатором программы «Гендерная демократия» фонда Генриха Бёлля Ириной Костериной об укоренившихся моделях поведения, в рамках которых женщины до сих пор боятся заходить в лифт с незнакомцем, а мужчины не стесняются комментировать короткие юбки на улицах.

Текст

Настя курганская

— Прошло уже две недели с тех пор, как появились первые истории по хэштегу #ЯНеБоюсьСказать, — достаточно времени, чтобы их осмыслить. Что эта акция вскрыла? Что она значила?

— Я считаю, что очень многие темы, связанные с насилием, положением женщины, отношением к женщине и отношением к гомосексуальности, — это лакмусовые бумажки для общества. Они показывают, насколько оно толерантно, насколько консервативно, какие у него есть проблемы. Когда многие российские либералы и активисты, выступающие за свободу, за всё хорошее и против всего плохого, натыкаются на гендерные темы, с ними происходит что-то странное. Как будто другой человек начинает за них говорить.

— Вы имеете в виду пост Антона Носика?

— Да, в том числе. Это всё началось ещё с «тёлочек» (имеется в виду прошлогодний скандал с твитом издания Meduza, предлагавшим «мужикам» ознакомиться с инструкцией, «как не обижать тёлочек».Прим. ред.). «Тёлочки» — это первый большой публичный триггер, который сработал. Хотя Meduza пыталась быть хорошей, пыталась побороться против сексизма этой статьёй. Но смотрите, что делали российские либералы. Они писали: не время сейчас обсуждать сексизм. У нас война с Украиной, у нас тяжёлый внешнеполитический кризис, а вы тут свой сексизм дурацкий обсуждаете. И мы их спрашиваем: а когда время? Когда наступит подходящее время, чтобы обсудить сексизм? У нас в стране его не находится категорически.

Поэтому оказывается, что все вопросы, связанные с правами женщин, выталкиваются на периферию — для них сейчас не время, у нас есть другие важные темы для обсуждения. Я согласна, темы важные, но у нас всё время с кем-то война, всё время экономический кризис и так далее. А сексизм оказывается нитью, которая очень глубоко пронизывает всю структуру российского общества.

Что касается этой истории, то мне кажется, что нельзя обвинять мужчин и нельзя обвинять женщин. Все становятся жертвами укоренившегося у нас патриархата. История с флешмобом #ЯНеБоюсьСказать снова это вскрыла. Появилось столько разных голосов — мужских и женских, — которые говорят: не надо выпячивать эти истории, это эксгибиционизм, это публичное вывешивание грязного белья. Это какие-то странные травмированные люди, которые хотят пропиариться. Эти реакции тоже интересны. Мужчины сразу перешли в оборону, выучили правильные слова — например, «виктимное поведение» — и пишут, оперируя ими. Все будто бы такие продвинутые в гендерном отношении люди, которые знают про обвинение жертвы, позицию жертвы, но при этом подменяют понятия и начинают использовать их против женщин.


Смотрите, что делали российские либералы. Они писали: не время сейчас обсуждать сексизм. И мы их спрашиваем: а когда время?

Я не припомню другого масштабного события, которое бы настолько эту тему всколыхнуло и поделило людей на кластеры. Нужно определяться — с кем ты и где в этой картине мира. Можно промолчать, если пока не знаешь, как к этому относиться. Можно посочувствовать своим знакомым, рассказавшим истории. Но крайние оценочные реакции, которые проявились, очень симптоматичны. Они показывают, что наше общество — очень патриархатное, что насилие — это тотальная и системная для России вещь. Для меня, социолога по образованию, это очень показательно.

Обратимся к российской истории последних ста лет — это революции, войны, репрессии, массовые заключения в тюрьмы и лагеря. Что удивительного в том, что Россия становится одной из первых в мире стран по уровню домашнего насилия? Травмированные мужчины, постоянно проходящие через ситуации унижения, принуждения, милитаристских конфликтов, не умеющие справляться с этим эмоциональным фоном, — это всё приводит к дикому уровню домашнего насилия. Поэтому для меня эта ситуация — лакмусовая бумажка, которая вскрыла структуру нашего общества, его проблемы и то, что определяет людей в нашей стране.

— Одна из общих черт всех историй по хэштегу #ЯНеБоюсьСказать — это то, что мужчин-агрессоров (если мы говорим о мужском насилии по отношению к женщинам) ничего не объединяет. Это люди совершенно разного статуса, разного возраста. Небритый мужчина в подворотне в спортивных штанах, интеллигентный профессор, модный художник — агрессором может быть кто угодно. Как сформировалась эта поведенческая модель, в рамках которой мужчины негласно имеют право комментировать женскую внешность на улице, прикасаться к женщине без её согласия и дальше по нарастающей?

— Мне кажется, главная причина в том, что у нас в стране очень сильно распространён биологизм — представление об особой мужской и женской природе. Многие люди, оправдывающие сексуальное насилие, исходят из того, что мужчина ничего не может с собой поделать, — он увидел короткую юбку, и всё, крышу сорвало, он не в состоянии обуздать свои сексуальные желания. Откуда вообще это представление? Мне оно кажется унизительным для мужчины. Мужчина рассматривается как животное, а не человек.

Но человек отличается от животного тем, что у него есть возможность контролировать свои инстинкты и желания. У нас есть культура — те правила и ценности, которые мы сформулировали вместе и которых мы придерживаемся. Но получается, что биологисты считают, будто в мужчине, кроме гормонов, мышц и спермотоксикоза, вообще ничего нет. И это оскорбительно. Я работаю с мужчинами, провожу для них тренинги и вижу, что все очень рефлексивные и все в состоянии контролировать своё поведение.

Биологизм — это наследие советского времени. У нас была очень сильная медицинская биологическая школа, когда людям ставили приговор даже по типу лица: этот насильник, а этот склонен к преступным действиям, потому что у него нос и лоб определённого типа. Сейчас эти теории признаны научно несостоятельными, они опровергнуты в 80-х. Но у обывателя в России ещё существует советское представление, что так обусловлено природой.

— А какой взгляд у науки сейчас?

— Если брать русскоязычную литературу, то книжка Игоря Семёновича Кона «Мужчина в меняющемся мире» — это энциклопедическое знание о том, сколько в человеке всего от биологии, сколько психологии, сколько от социализации, сколько от других сиюминутных факторов. В принципе, все мировые исследования говорят о том, что между мужчиной и женщиной больше общего, чем различий. Мы люди. И на нас гораздо сильнее влияет наше воспитание, социальная среда и образование, чем то, мужчины мы или женщины.

Если мы возьмём Машу и Васю, которые родились в Ярославле в 1985 году, ходили в одну школу, у них примерно одна социальная среда, они читали одинаковые книжки и смотрели одинаковое кино, то с высокой долей вероятности Маша и Вася будут примерно одинаково воспитаны и будут иметь одинаковые ценности и установки в жизни. При этом давайте возьмём людей того же поколения, но когда один из них родился в крайне бедной семье в Уганде, а второй — в богатой семье в Филадельфии. Даже если они оба — мужчины одного года рождения, можно предположить, что между ними различий будет гораздо больше, чем между мужчиной и женщиной.

— То есть наша среда, в которой до сих пор возможно сексуальное насилие и харассмент, — это следствие разных уровней образования?

— Да. И разных систем ценностей. В России сейчас очень сильны антиамериканские настроения. Считается, что у этих глупых американцев в стране безумная, зашкаливающая политкорректность. Люди всё время рассказывают мне мифы об американцах — якобы у них нельзя подать женщине руку, когда она выходит из машины: тебя сразу засудят за харассмент. Это, конечно, глупость, так говорят люди, которые никогда не были в Штатах. Но у нас другая история.

В российской истории был момент эмансипации женщин, который искусственно запустили в 20-е годы, после революции. Государство сломало более-менее традиционный гендерный порядок, женщинам моментально предоставили все права — право голосовать, право получать образование, право наследования. В 20-е годы Советскому Союзу нужны были рабочие руки, поэтому женщин выбросили на рынок труда, а от домашней работы освободили. Бесплатные детские садики, столовые, что хочешь — только работай, работай, работай. Это всё произошло очень быстро, а потом, в 30-е годы, Сталин стал закручивать гайки назад. Женщину опять вернули в семью. И сейчас, если мы спросим, какая основная роль женщины на уровне национальной риторики, мы услышим: «Мать».

В России всегда был ужасный дефицит мужчин. По демографической статистике, мужчин убивали миллионами во время ГУЛАГа, во время Второй мировой, огромное количество мужчин посадили и так далее. Поколение, выросшее после Второй мировой войны, — это в основном поколение без отцов. Только треть детей воспитывались в полных семьях. Дефицит мужчин привёл к тому, что женщины стали за них конкурировать.

Потом, когда появились журналы «Работница» и «Крестьянка», стали насаживаться новые образцы гендерного поведения. Женщина должна была работать, воспитывать детей, обшивать всю семью и обязательно готовить. В общем, уметь делать всё — такой мини-комбинат в одном флаконе. Теперь нам кажется, что это естественно. Но вообще-то это тройная работа: ты учительница, домработница плюс няня-сиделка. К тому же ты обязана оставаться красивой. Ведь чем гордятся российские женщины? Тем, что, в отличие от европеек, они активно следят за собой. Выходя на конкурентный рынок, женщины считают, что красота и молодость — это их важнейшие ресурсы.

— Это тоже наследие патриархального советского уклада?

— Да, ты должна заполучить мужчину любой ценой. Если не заполучила — ты неудачница. По-прежнему остаётся стигма старой девы или женщины без постоянных отношений, без спонсора.

—Ещё одна черта многих историй акции #ЯНеБоюсьСказать в том, что многие женщины, которые пережили насилие в детстве или юном возрасте, рассказывая о нём своим мамам, получали в ответ осуждение или недоверие. Это всё та же патриархальность?

— Нет, для меня это история про victim blaming — обвинение жертвы. Мишель Фуко писал, что насилие связано с властью и перераспределением власти. В обществе всегда есть группы с монополией на осуществление насилия. И за это насилие, как и за власть, всё время ведётся борьба. Жертва — это человек, у которого нет власти, нет силы, ничего нет. Во время флешмоба многие женщины рассказывали, что в своих ситуациях они были словно парализованы. Казалось бы — закричи на весь автобус, стукни человека, скажи ему что-то. Но все были как парализованные кролики. Ни у кого не было внутреннего ощущения силы, ощущения, что у них есть право сказать «нет». Я вспоминала свои подобные истории — у меня было абсолютно то же ощущение. Конечно, ни мне, ни моим подругам, ни тысячам женщин в голову не приходило, что мы можем рассказать об этом маме. Мама обвинила бы нас.

— В чём? В том, что мы стали жертвами?

— Именно. Обвинение жертвы — это когда ты не признаёшь жертву жертвой, а говоришь, что она сама виновата. Мама бы сказала: зачем ты шла в такой короткой юбке, я тебе говорила, одевайся скромней, не мажься красной помадой в 14 лет. А зачем ты пошла с незнакомыми мальчишками тусоваться на стройку, разве приличные девушки себя так ведут?

С приличной женщиной такого не случилось бы, потому что она прилично выглядит, не ходит между гаражей по ночам, не выпивает в баре с малознакомыми юношами. Она сидит дома, смотрит «Санта-Барбару», и этим она себя обезопасила — ничего плохого произойти не может. Но у меня есть на это возражение. Наверное, треть историй флешмоба была про изнасилование в детском возрасте и инцест. Окей, ребята, если такая логика, то что сделали девятилетние девочки, которые шли из школы и никого не трогали? Тут принцип обвинения жертвы не работает.

— Что ещё было удивительно для меня, так это то, что в процессе чтения историй ты понимала, что какие-то действия, которые, как ты думала, свойственны одной тебе, на самом деле свойственны всем. Мы все садимся на заднее сиденье в такси, даже если с нами и нашими подругами не происходило никаких историй с участием таксистов, мы все сжимаем ключи в кармане, когда идём по тёмной улице с незнакомым мужчиной, и все переходим на другую её сторону. Негласно эти правила принимают все женщины. С чем это связано? Это тоже заложенные в нас модели поведения?

— Здесь вопрос в том, что значит заложенные. Они, конечно, заложены не природой, а нашей социализацией. Я помню многочисленные разговоры с бабушкой и мамой, которые мне говорили, как нужно себя вести, чтобы не стать жертвой насилия. Не ходи одна. Не заходи в лифт с незнакомыми мужчинами. Как вы понимаете, это чисто женское поведение. Мужчине в голову не взбредёт сжимать ключи в кармане или бояться, что за ним к лифту встанет другой человек. Это действительно женский опыт, который передаётся из поколения в поколение, от подруг, из телевизора. Этому никто не удивляется, у нас это на уровне рефлекса — мы все знаем, что нужно делать для собственной безопасности.


Многие люди, оправдывающие сексуальное насилие, исходят из того, что мужчина ничего не может с собой поделать, — он увидел короткую юбку, и всё, крышу сорвало. Откуда вообще это представление? Мне оно кажется унизительным

— А как обстоят дела с сексуальным насилием и харассментом в городской среде в других странах?

— В большинстве цивилизованных стран принят закон о насилии. Это очень важно. В России женские организации уже примерно 20 лет безуспешно пытаются пролоббировать закон о домашнем насилии. Когда закона нет, нет очень важных регулирующих механизмов. Например, нет механизма restraining order — охранного ордера, который выдаётся женщинам. У нас если с женщиной случилось насилие со стороны мужа, то что она делает? Она остаётся жить в этой же квартире с ним. В лучшем случае — уезжает к маме с ребёнком. В российском обществе это проблема женщины. Допустим, она даже пошла в полицию, полиция приняла у неё заявление и начала вести дело в отношении этого мужчины. Но в полиции говорят: что мы можем сделать? Если тебе повезёт, его посадят, не повезёт — ты дальше будешь жить с ним в одной квартире.

В европейских странах и США, если судья выносит обвинительный приговор по факту избиения, мужчину не сажают в тюрьму, а выносят охранный ордер. И его проблема — куда идти после этого приговора. Мужчина не имеет права приближаться ни к женщине, ни к их детям ближе того количества шагов, которое обозначит суд.

А у нас Елена Мизулина декриминализировала побои в браке. Если мужчина, состоящий в браке, бьёт свою жену, ему за это, в принципе, ничего не будет. Раньше такие дела шли по Уголовному кодексу. Сейчас это административный или семейный кодекс. Это может квалифицироваться, например, как хулиганство — и вы понимаете, это совершенно другая история. Всё дело в том, что Елена Мизулина выступает за традиционные ценности, она не хочет разрушать семью. Всё, что происходит в семье, должно оставаться за закрытыми дверями. Этим дискурсом мы принципиально отличаемся от развитых стран.

Я общалась с несколькими группами американских феминисток, объединившихся против уличного харассмента. В США много харассмента: всё время сидят на улице какие-то ребята, что-то кричат тебе. У нас же, мне кажется, женщины даже не обращают внимания на такие вещи. Я живу не в самом отдалённом районе Москвы, но примерно раз в неделю вечером слышу какие-то крики в свой адрес. Для меня это часть повседневности. Американские девушки-феминистки сказали бы: о, это же ужасно, тебе должно быть так неприятно. У них выработалась другая степень чувствительности: тебя должны ценить за твои личностные качества, а не за внешность. В России же некоторые женщины рассматривают крики или свист как комплимент в свой адрес.

— При этом есть распространённая точка зрения, что в Москве и Санкт-Петербурге мужчины всё-таки менее склонны к домогательствам, чем в регионах. Есть ли подтверждающая это статистика?

— В России вообще нет никакой статистики. Есть статистика МВД — но вы знаете, какой процент жертв сексуального насилия обращается в полицию? 5–10 %. А уголовных дел по этим заявлениям возбуждается ещё меньше — верхушка айсберга от верхушки айсберга. Такой статистике не стоит доверять. Если взять цифры от общего количества убийств или тяжёлых телесных повреждений, которые наносятся в России, и посмотреть, какой процент занимает именно насилие со стороны мужчин по отношению к женщинам, тогда начнёт вырисовываться какая-то картина.

Что касается городов, то я думаю, что дело скорее в районах. Ситуация в Южном Бутове или Алтуфьеве сильно отличается от ситуации на Тверской. По-другому организовано городское пространство, в центре города нет ночи и дня, жизнь более прозрачна. Когда же ты находишься в спальных районах, где всё действительно вымирает после 23:30, то, даже если ты будешь кричать, к тебе на помощь никто не придёт. Я думаю, что в провинциальных городах то же самое — центр города отличается от периферии.

— Очень многие мои друзья в фейсбуке эмоционально откликнулись на флешмоб и написали о том, что теперь переосмыслят своё поведение, что эта акция побудила их обдумать своё общение с женщинами. Что эта и другие реакции на акцию сказали нам о мужчинах?

— Мне кажется, у мужчин было четыре типа реакции на флешмоб. Первая реакция — сочувствие. Мол, я не знал, что вокруг столько насилия, бедные девчонки, держитесь, мы вами восхищаемся. Мне нравится эта реакция, в ней очень много потенциала. Вторая реакция — истории из личного опыта, часто посвящённые гомосексуальному опыту. От мужчин для этого тоже требуется много мужества. Третья реакция — когда мужчины рассказывают, как их во взрослом возрасте принуждали к сексу женщины. Тут мужчины как бы говорят — что, думаете, вам одним достаётся? Четвёртая реакция — это «сама виновата». Обвинения жертв, обвинения в пиаре и вывешивании окровавленных простыней.

У меня специфическая френдлента, в которой много хороших людей, и самой распространённой в ней была первая реакция. Сочувствие, поддержка, шок. Но были и комментарии от молодых московских мальчиков-менеджеров, маркетологов, либералов, которые писали нечто ужасное.

— И с чем это связано? Дело же не в образовании?

— Дело вообще не в образовании. Просто разные типы маскулинности. У людей разные установки в головах, разные картины мира. Мы тоже верим в разное — политически, идеологически, религиозно. Кто-то считает, что женщина устроена так, а кто-то считает, что эдак. Типологизировать это невозможно. Нужно разбираться в биографии человека, как у него сложились такие взгляды, какая у него была семья, что он видел в детстве, какие читал книжки, как у него складывались отношения с женщинами.

— Что говорят гендерные исследования о сексуальном насилии в адрес мужчин? Им ведь гораздо сложнее об этом говорить, потому что в игру вступает миф о маскулинности.

— Мне кажется, так массово мужчины стали высказываться в первый раз. Поскольку я брала очень много интервью у мужчин для исследований, я слышала много таких историй. Но высказаться публично — совсем другое дело. Кто-то из твоих читателей обязательно упрекнёт тебя в том, что ты неправильный мужчина. Здесь мы опять возвращаемся к теме патриархата, потому что в России распространена маскулинность мачистского типа. Что такое мачистский тип? Это когда ты должен быть физически сильным и крутым, то есть уметь дать сдачи, если нужно, и, следовательно, пользоваться успехом у женщин. Российская маскулинность устроена так, что физическая составляющая в ней играет важную роль. В этом её отличие от маскулинности американского среднего класса — там твой профессиональный и финансовый статус играют большую роль, чем то, сколько женщин у тебя было.

— Хорошо, а что нужно сделать, чтобы решить проблему такого высокого уровня сексуального насилия в России? Повысить уровень образования? Уровень достатка? Изменить законодательство?

— Законодательство — обязательно. Нужно ещё сделать так, чтобы оно работало. Сейчас оно часто не функционирует. Кроме того, нужно работать с травмами всего населения. У нас общество глубоко травматизированное, и эти травмы, в том числе исторические, не прорабатываются. В стране нет ценностного определения, что такое хорошо и что такое плохо. А людям необходимо это понимать, иначе они пытаются вершить суд сами.

Очень нужно сексуальное образование. Сейчас его вообще нет, осталось лишь исключительно религиозное. Я читала несколько исследований о сексуальном образовании: в регионах часть подростков не знает, от чего появляются дети, какими путями передаётся ВИЧ. Подростки ничего не знают — у них какие-то полусумасшедшие представления.

Если человек несчастлив, если он чувствует, что загнан в угол, у него нет выхода, нет денег, нет прав, физическое насилие —  последний ресурс, который можно использовать, когда больше ничего не получается. Поэтому важно работать над общим благополучием, в том числе экономическим.

— Но насилие применяют не только малоимущие люди — мы снова возвращаемся к тому, с чего начали.

— Да. Поэтому я говорю о благополучии не только экономическом. Вы не замечаете, как отличаются лица России от лиц в Европе? У нас на лицах написано тотальное несчастье. И если мы посмотрим многочисленные исследования индекса счастья в разных странах, то увидим, что у нас он очень низкий. Как показывают исследования, на уровень счастья влияет не только финансовый достаток — это и эмоциональная связь, возможность находить общий язык с людьми.

Все критикуют американцев или европейцев за их фальшивые улыбки. Но, если люди друг другу улыбаются, они всё равно расслабляются, между ними возникает связь. Ощущение счастья — это очень сложно, но очень важно для того, чтобы люди расслабились и перестали осуществлять насилие по отношению к другим людям. Так что так, да: образование, законодательство и личное благополучие.