Материал не предназначен для лиц моложе 18 лет.

«Ценность сексуальности невероятно возрастает», — характеризует ситуацию в России старший преподаватель факультета политических наук и социологии Европейского университета Оксана Тимофеева. О гиперсексуализации общества свидетельствует буквально все: от скандала в 57-й школе и истории с якобы верящей в телегонию детским омбудсменом до запретного камамбера.

«Что делать с сексом?» — главная тема недавнего номера выпускаемого в Петербурге философского журнала Stasis. Мы переадресовали этот вопрос Оксане Тимофеевой как одному из авторов, а также главному редактору журнала, декану факультета политических наук и социологии ЕУ Артемию Магуну. 

Фотографии

МАРИЯ ГЕЛЬМАН

Гиперсексуализация общества

— Давайте определимся, что именно мы будем понимать под сексом, — вероятно, не половой акт как таковой? «Что делать с сексом» — это вопрос про что и к кому?

Оксана Тимофеева: Вопрос обращен ко всему обществу. Если же речь идет о философии, которая имеет дело не с практикой, а скорее с теорией (по крайней мере, сейчас), то корректнее говорить о сексуальности. Секс — это то, чем занимаются люди и другие животные. А вот сексуальность — это определенный дискурс. 

Артемий Магун: Не знаю, уместно ли говорить про дискурс, то есть речевые практики. Сексуальность — это культурный феномен, при котором мы имеем дело не только с половыми актами, но и со всем комплексом их восприятия, их означивания в культуре. 

Оксана Тимофеева: И культура — это во многом про слова. Большинство наших сексуальных практик сопровождается словоблудием. Для них необходимо посредничество речи, языковые ритаулы. Нам нужна какая-то амбивалентность, которая создается энергией слова. Мы же не можем просто так вдруг раз — и заняться сексом.

— То есть суть в том, что людям нужна прелюдия?

Оксана Тимофеева: Да, и часто она носит вербально-ритуальный характер.

Артемий Магун: И потом, культурой задано, какие именно объекты будут вызывать влечение, — это очень важно. Принципиальное отличие от животных в том, что человек может сексуально возбудиться от вида консервной банки, а от вида голой женщины или мужчины — наоборот, не возбудиться. Потому что все эти вещи культурно опосредованы.

Оксана Тимофеева: И не только культурно — экономически тоже. Ты упомянул консервную банку — у меня еще один пример. В 90-е россиянин мог возбудиться, увидев кусочек колбаски, а сейчас —пармезан или, тем более, нежный камамбер.

А еще есть политический фактор. Например, сейчас в России все, что связано с сексуальностью, получает особую прибавочную стоимость. Ценность сексуальности невероятно возрастает — и дискурсивная, и либидинальная — за счет усиления инстанции запрета. Чем больше нам запрещают, тем больше нам хочется. Так у всех людей — и у детей, и у взрослых. Можно сказать, политическая ситуация в России такова, что она создает повышенное эротическое напряжение. Мы перевозбуждены. 

Артемий Магун: Об этом много писали — можно привести в пример недавнюю книгу Валери Сперлинг («Sex, Politics and Putin: Political Legitimacy in Russia». — Прим. ред.). В России, по сравнению с другими странами, очень сексуализированная культура: опять же не в смысле обилия половых актов, а в смысле некоего прибавочного означивания, когда сексуальность приобретают далекие от нее предметы, — в частности, политика. Примеров очень много. Образ нашего президента весьма сексуализирован, и другие политики не отстают: взять, например, прокурора Крыма Наталью Поклонскую.

Оксана Тимофеева: Еще стоит вспомнить нового детского омбудсмена — двусмысленный, амбивалентный персонаж.

Скажем, матка, которая обладает памятью обо всех сексуальных партнерах, — это причудливый образ, как будто пришедший прямо из матриархата

— О чем, кстати, говорит назначение омбудсмена Анны Кузнецовой? Это такое продолжение линии репрессии секса на государственном уровне?

Артемий Магун: Ну, вообще-то Кузнецова как раз много говорит и пишет о сексуальности…

Оксана Тимофеева: Скажем, матка, которая обладает памятью обо всех сексуальных партнерах (имеется в виду опровергнутая и устаревшая биологическая теория телегонии, о которой Анна Кузнецова предположительно высказывалась в положительном ключе несколько лет назад. — Прим. ред.) — это причудливый образ, как будто пришедший прямо из матриархата. Разве не вызывает он фантазий об архаической полигамии, о культах плодородия, о ритуальной храмовой проституции или жрицах любви — о женском теле, которое принадлежит и всем, и никому, и у которого богатая история и память? И при этом нам как бы говорят: «Не надо», — у женщины должен быть только один партнер и так далее. Но мы же понимаем, что запрет — это всего лишь провокация. Есть некая родовая память человечества, женское тело помнит все предыдущие половые акты, даже если у него их не было, — это интересно, в этом что-то есть, какая-то пища для бессознательного нашего народа. 

— К чему приведет нынешняя репрессия секса?

Артемий Магун: Она приведет и уже ведет к гиперсексуализации общества. Эта гиперсексуализация у нас развивается с 90-х — со своими спадами и подъемами. Просто в 90-х это было более непосредственно, и интерес в основном был чисто гедонистический: какие есть еще позы, техники и так далее. А сейчас добавилась репрессия, которая направлена на поддержание желания, но остается и общая линия придания легкой сексуальной энергетики всему, что происходит, начиная с обстрела сирийских позиций немыслимыми крылатыми ракетами…

— Так, а при чем здесь ракеты?

Артемий Магун: Ну как, вы видели эти ракеты? Читали Фрейда? 

Оксана Тимофеева: Кстати, если говорить о мусульманских странах, мне приходит в голову вот какая аналогия. В ОАЭ, которые впереди нас по уровню запретов (там запрещено вообще все), недавно был интересный скандал. Группа граждан Арабских Эмиратов решила устроить трансгрессию запрета — собралось 25 человек, сняли яхту, встали в водах. В принципе, запрет работает только на суше, но они перешли некую грань, сняв яхту с персоналом. И по прибытии на сушу полиция их арестовала.

АРТЕМИЙ МАГУН: А что они сделали-то?

Оксана Тимофеева: Всего-навсего устроили пьяную оргию: то, что в Европе было бы нормальным поведением, в Арабских Эмиратах всех очень возмутило. Целый год продолжались слушания: кого-то оправдали, кого-то осудили.

А вспомним Советский Союз, все эти комсомольские организации. С одной стороны, формальный пуританизм, система запретов, с другой — оргиастические практики: это очень хорошо показано у Владимира Сорокина.

Артемий Магун: Ну, Сорокин не является писателем-реалистом. А мемуарной литературы пока нет, мы не знаем, что там происходило у комсомольцев. Разные слухи ходили, это да. 

57-я школа

— Кстати, про закрытые институции. Что нам сообщает история с 57-й школой в Москве? Что происходит какой-то пересмотр этических норм? Рефрен, который сопровождает эту историю, — «учитель не должен заниматься сексом с учеником» — мне кажется, лет 20 назад трудно вообразить. 

Артемий Магун: Я в свое время закончил 57-ю школу и происходящее переживаю. Школа, конечно, всегда была хорошая, прежде всего за счет наличия ярких учителей. Однако в администрации там давно сложилась культура авторитарного нарциссизма, которая и привела к тому, что на упомянутое проникновение эротики в педагогику десятки лет (!) смотрели сквозь пальцы.

Теперь к вашему вопросу. Вообще-то всегда было общее понимание, что учитель не должен заниматься сексом с учениками. Просто в 90-е многие могли считать, что такие запреты — как и любые исходящие от государства, — для кого-то относительны, не абсолютны. Но если бы в те времена мораль была действительно отвергнута, то педагоги могли бы открыто рассказывать о сексуальном опыте с ученицами и учениками. Они же делали все втайне, использовали манипуляции, убеждение, граничащее с принуждением. Так что радикальной смены норм нет, мне кажется.

Что поменялось с точки зрения этики? Внимание к сексуальности — в смысле контроля и рациональности, а не самовыражения и техники секса. Она стала чем-то, что нужно выводить наружу: это дискурс истины, публичности. Сексуальное — то, что интересует публику и то, что нужно обсуждать. В этом сходятся и либералы, и наши консерваторы, которые, начиная с Pussy Riot, тематизируют это направление — в репрессивном смысле…

Оксана Тимофеева: Еще раньше, начиная с запрета на пропаганду гомосексуальности.

Артемий Магун: Как ни странно, именно сторонники Путина первыми впрыгнули в локомотив истории, который везет с Запада публичное обсуждение сексуальных практик. Он стартовал на Западе еще с 1968 года. Но там проделал диалектическую эволюцию с точностью до наоборот, когда где-то к 90-м годам освободительный пафос феминизма почти полностью сменился морально-контрольным. Если вы посмотрите на передовые страны англосаксонского регистра, то увидите, что официальный феминизм там заключается прежде всего в указании того, чего нельзя делать: цензура, trigger warnings, жесткое внимание ко всем случаям, которые хоть как-то затрагивают гендер, а значит, и секс. Это сенсибилизация и, я бы сказал, истеризация общества по сексуальному поводу в репрессивном ключе.

Сравните американскую феминистскую политику (я имею в виду, разумеется, общественно-государственный феминизм, не Джудит Батлер) и нынешний православно-реакционный российский подход к сексуальности. Они как бы противоположны по своим идеям, а на самом деле? И те и другие видят в сексуальности некий предмет кодификации и нормализации.


Власть, скрепленная сексуальной связью, — страшная: тут все «этажи» — и формальные, и власть авторитета, и власть, основанная на либидо. Это гремучая смесь, и тот же Фрейд считал, что тоталитарные режимы с их культами вождей на сублимированном уровне демонстрируют именно такое сочетание. Лидер-руководитель есть в то же время объект половой любви

Если в Америке доминирует либерально-феминистский дискурс, а консерваторы-республиканцы при всей их народной поддержке все-таки в публичной сфере более маргинальны, то в России наоборот. И если тематику, о которой мы говорим, подняли Путин и его сторонники, то сейчас к ней подключились и либералы: это относится и к флешмобу «#яНеБоюсьСказать», и к истории вокруг 57-й школы. То есть на консервативную волну сексуальной репрессии радостно отвечает репрессия либеральная, надо сказать, противоположная ей по содержанию. Мизулина против гомосексуалов, абортов и полового воспитания в школе, но толерантна к домашнему насилию и не видит социальной проблемы в изнасилованиях, либералы поддерживают аборты и гомосексуалов, но борются как с домашним, так и с «диким» сексуальным насилием, а скоро займутся и sexual harassment.

— Может, это псевдолибералы?

Артемий Магун: Нет, почему, самые настоящие. Мои практические симпатии — на стороне либералов. Безусловно, пренебрежительное отношение к женщинам, часто встречающееся у нас в обществе (и не в последнюю очередь среди интеллигенции), недопустимо, и история с учителем, который завел себе гарем из учениц в 57-й школе, — полное безобразие. Однако в то же время объективно эта ситуация провоцирует общественность к моральной панике. В России сексуальность из интересного, но не очень обсуждаемого дела стала предметом болезненного и морализаторского разбирательства. Таким образом, страна встраивается в мировой тренд. Оригинально тут то, что разговор начала условная республиканская партия, а не демократическая, но теперь присоединилась и она.

— Оксана, я помню, что вы на презентации номера Stasis предлагали посмотреть на ситуацию в 57-й школе с иной точки зрения, — ученица, которая получает власть над учителем: «дарить цветы, снимать штаны, ставить пятерки». 

Оксана Тимофеева: «Власть школьницы».

— А зачем надо рассматривать эту позицию, чтобы что?

Оксана Тимофеева: Чтобы уйти от этой моральной, догматической установки, которую упомянул Артемий Владимирович. Морализаторский комментарий содержательно может быть либеральным, но формально является консервативным. Что-то обозначается как зло, огораживается запретом, объявляется неприкасаемым. Есть плохой насильник и хорошая жертва, которая при этом является абсолютно пассивной и лишена субъективности или какого бы то ни было внутреннего потенциала раскрыть себя как свободное существо. А ведь любой ребенок с рождения уже — человек, и у него есть своя свобода, свое чувство, свой протест.

Мы же все были когда-то детьми и подростками и помним этих старых похотливых козлов. Но многие помнят и то, что далеко не всегда их внимание к нашей персоне сопровождалось отвращением, ужасом и другими негативными чувствами. У каждой девочки есть свой здоровый нарциссизм, подсказывающий ей, что она интересна, что это именно ее выбрали, что в ней есть нечто такое, что делает этого взрослого человека, наделенного властью, слабым и беспомощным. У него есть какой-то изъян, несовершенство, которое открывается только тебе. Ты заставляешь его терять над собой контроль, делать глупости.

В отличие от прямого насилия, где ты — никто, жертва, в отношениях харассмента или соблазнения задействована власть школьницы. Не нужно забывать, что перед нами свободный человек. Эта свобода — не черная и не белая, она всякая, у нее открытый финал. Как и вообще у сексуальности. Это зона, где невозможно установить жесткие правила, которым мы будем следовать и всегда находиться в рамках закона. Мы всегда рискуем.

Артемий Магун: Да, парадоксально, но вся эта история и показала, что они были на самом деле взрослые. Вот они и устроили учителю, с некоторой паузой, веселую жизнь по полной программе. Последняя инстанция оказалась на стороне этих девушек.

— Артемий, вы в Facebook писали про комплекс Дон Жуана и про то, что школы такого типа поощряют существование в своих стенах подобных личностей. А зачем поощряют?

Артемий Магун: Понятно, что никакого плана по превращению школы в донжуанский институт не было и не могло быть. Но тут надо проговорить несколько моментов. Во-первых, эта история — типичная. Очень многие знают подобные истории в России (не в курсе, как обстоят дела в условной Америке). Другое дело, что здесь, вероятно, исключительный случай, когда все так долго прикрывали, потому что в этой школе довольно авторитарное руководство — так было еще в мое время: чувство локтя, круговая порука — это вообще характерно для российских интеллигентских институций. «Не выноси сора из избы».

— Но, может быть, это и правильно — не выносить?

Артемий Магун: Ну почему же нет, если школа воспроизводит насилие и закрывает механизм обратной связи.

Но я начал говорить о другом. Здесь еще, конечно, есть момент, связанный с трансформацией освободительного импульса в свою противоположность. Возможно (мы не знаем точно), у историка в 57-й школе была мотивация некоего сексуального освобождения: мы с вами другие, мы каста, нам все позволено… И вторая мотивация — esprit de corps (чувство общности интересов у лиц, принадлежащих к одной социальной или профессиональной группе. — Прим. ред.):  они превращали отношения круговой поруки в сексуальные. «Мы с тобой так близки, мы делаем общее дело, так почему же нам не скрепить наш союз интимной связью?» Но что же происходит в результате? Такого рода союзы — изначально полиаморные — превращаются в крайне авторитарные. В частности, потому, что в них есть момент власти, и под соусом вроде бы свободной любви образуется кружок обожательниц лидера, который ими манипулирует.

Получается то, что Фрейд описывал как структуру первобытной орды. У Фрейда это была некая первосцена человеческой истории, в которой главный самец не допускает других самцов к самкам: они образуют его гарем, а остальные самцы ходят вокруг фрустрированные и атакуют другие племена.


В утопическом обществе будущего сексуальность должна будет подвергнуться здоровой деперсонализации

Аналогичная история не так давно случилась в движении венских акционистов 60-х годов — это люди, которые одними из первых проводили перформансы, связывали искусство с политикой, эпатировали публичную сферу. Во многих отношениях замечательные деятели. Они провозгласили свободную любовь и практиковали ее. И была, среди прочих, полиаморная коммуна «Фридрихсхоф», созданная Отто Мюлем. В 80-е туда пришла полиция и обнаружила, что это крайне авторитарная структура, где все женщины хотели иметь сексуальные отношения только с Отто Мюлем, а не с другими членами коммуны. В итоге Мюль сел за педофилию. Хотя никакого насилия не было. Мюль был пожилым и, наверное, не очень-то внешне привлекательным человеком, но эта магия лидерства сама по себе рождает такой аффект.

Поэтому эмансипация и коллективизм через сексуальность очень легко трансформируются в отношения сильной проникающей власти. Власть, скрепленная сексуальной связью, — страшная: тут все «этажи» — и формальные, и власть авторитета, и власть, основанная на либидо. Это гремучая смесь, и тот же Фрейд считал, что тоталитарные режимы с их культами вождей на сублимированном уровне демонстрируют именно такое сочетание. Лидер-руководитель есть в то же время объект половой любви. 

Оксана Тимофеева: В свое время психоанализ обратил внимание на такую вещь, как трансфер (или перенос). Эротическая связь (или настроение) присуща любой форме отношений «учитель — ученик» или «анализант — аналитик». Между ними возникает перенос — и он является залогом успешной терапии или обучения.

Другое дело, как в нашей культуре относятся к этому переносу и тому, какого рода отношения на его фоне можно выстроить. Наша культурная традиция складывается вокруг запрета на инцест, который лежит в том числе и в основании отношений переноса. Диалектика желания и запрета организует нашу эротическую жизнь таким образом, что мы хотим одно, а делаем другое. А как же иначе? Одно дело — сексуальные фантазии (мы все воображаем себе что-то более или менее запретное, непристойное, дикое), но совсем другое — реальность. Если два этих регистра смешиваются, получается либо смешно, либо очень грустно. Суть функционирования общественного механизма как раз в том, чтобы держать этот хрупкий баланс. Если же он нарушается, то суть отношений «учитель — ученик» нарушается, а вместо учебного или лечебного переноса остается голая власть, которая удерживается силой. Остается голый король.

Полиамория

— Может ли полиамория (как множественные любовные отношения) быть сексом будущего? И полиаморические союзы —  семьей будущего?

Артемий Магун: Тут наши с Оксаной позиции, возможно, несколько расходятся. У меня более утопический взгляд. Я всегда думаю, помимо прочего, о policy: как организовать, сделать так, чтобы было правильно?

На протяжении последних 300 лет — после периода взрывного освобождения в XVIII веке, репрессии в XIX и снова эмансипации в XX — сексуальность пришла к двойственной форме, когда она вроде бы разрешена, но в то же время локализована и структурирована прежде всего в «святом очаге» нуклеарной семьи. Более того, это коллектив, полностью основывающийся на сексе плюс чадолюбии. Раньше же, до XIX века, домохозяйства были, как правило, крупнее, чем нуклеарная семья, и включали в себя далеко не только пару половых партнеров и их маленьких детей.

В 60–70-х годах произошла сексуальная революция. Однако и она как-то очень быстро пришла все к той же нуклеарной семье. Например, последние 30 лет мы наблюдаем страстную борьбу за то, чтобы гомосексуалы тоже могли образовывать нуклеарную семью.

Но проблема нуклеарной семьи многогранна. Так, это очень маленькая, одинокая ячейка. Общество атомизируется — но не до одного человека, а до нуклеарной семьи, в которой все меньше детей. Семья — это три-четыре человека, которые должны обеспечивать свое максимальное процветание (например, именно нуклеарная семья является главной экономической единицей: мы говорим о доходе домохозяйства). Но на каком, собственно, основании мы загоняем людей в столь малую социальную форму? Мы видим серьезное ограничение спонтанной социальности, солидарности людей по их общению.

Притом что остальные общественные институты — школа, например, или та же работа — должны быть, наоборот, холодны, десексуализированы и с семьей не связаны. Мы видим, что это требование рождает сбои: от сексуальности в школе до коррупции и непотизма. Но ведь правда, странно пропагандировать чувства, сплачивающие семью, и затем порицать их везде в обществе, кроме этого маленького организма.

Нуклеарная семья как тип социального устройства сейчас вовсю пропагандируется консерваторами, но в то же время, на мой взгляд, объективно теряет легитимность. Это хрупкое историческое явление, которое, думаю, должно рано или поздно перейти во что-нибудь иное. Не в смысле организации сексуальной жизни (по всей видимости, парное ведение сексуальной жизни для человека как раз свойственно), а в смысле экономической организации вокруг жизни трех-четырех человек. Общество очень уязвимо для деспотической власти, когда состоит из таких маленьких ячеек: ему трудно самоорганизоваться и противостоять деспотизму.

На мой взгляд, все идет к созданию больших коллективов-домохозяйств. Как в них будет устроена сексуальность — отдельный вопрос: здесь есть риск возникновения упомянутых первобытных орд. Но его можно избежать кодификацией, тщательным продумыванием того, как будут регламентированы сексуальные отношения. Такие формы возникнут неизбежно, за ними, я думаю, будущее. Это, в частности, будет способствовать демократизации. То есть видите, кодификация и публичная дискуссия вокруг сексуальности, которая сейчас идет, — это сама по себе хорошая тенденция, она призвана дефетишизировать сексуальность, лишить ее той патоки иррациональности, которой она облеплена в наших странных обществах периода позднего капитализма. Но кодификация эта должна привести к разумной реформе всей этой сферы, а не к очередной волне нарциссизма, на этот раз морального.

Оксана Тимофеева: Я не верю в какой-то прогрессивный потенциал кодификации семейных отношений и возможность реализации утопии гармоничных сексуальных отношений. Что же тогда делать с ревностью, любовью, чувством собственности, нарциссизмом — со всем богатством проекций, окружающих сексуальные отношения, которых, по меткому замечанию Жака Лакана, «не существует»? Несуществование отношений — это та пустота, на которую накручивается клубок сексуальности. Мы постоянно обсуждаем отношения, болтаем о них, воображаем. А на самом деле никаких отношений и нет. Между мной и тобой пропасть, разрыв, мы чужие и никогда не сольемся в одно. Но именно это отсутствие близости, гармонии, слияния задает всем нашим эротическим приключениям такой интересный, открытый финал.

Мне кажется, мы не сможем договориться и организовать жестко кодифицированный сценарий, потому что все наши попытки обустроить человечество — тем более его интимную сферу — претенциозны, нелепы и обречены на провал. Другое дело, что сосуществование разных обреченных на провал форм вполне возможно.

Когда говорят про большие семьи, я думаю про мусульманский Восток с его многоженством. А если бы было многомужество? Возможно, было бы более весело. Но все равно несправедливо. Есть люди, которых любят. Есть люди, которых не любят. Есть те, кого никто не выбирает. На кого никто не смотрит. Есть люди, страдающие от одиночества.

Артемий Магун: Не нужна ли для таких случаев своеобразная общественная лотерея? Отчасти сегодня эту роль выполняет «Тиндер», но в нем еще слишком сильна капиталистическая идея личной ответственности за выбор: в утопическом обществе будущего сексуальность должна будет подвергнуться здоровой деперсонализации.

Оксана Тимофеева: В любви и несуществующих сексуальных отношениях много боли и несправедливости, хотя капиталистическая машина перепроизводства удовольствий пропагандирует секс как какое-нибудь полезное для здоровья упражнение, которое идет в одном пакете с фитнесом, органическим питанием, йогой, велосипедом и психотерапией: «У вас хорошая работа, замечательные партнеры и качественный секс. Вы получаете оргазм согласно предписанному распорядку».

Артемий Магун: Мне кажется, в этом есть что-то правильное.

Оксана Тимофеева: Я не знаю, правильно это или нет, но интересно, что на Западе, как антитеза нашей гиперсексуализации, становится все более распространенной асексуальность. Она как будто возникает в качестве симптома пресыщенности людей качеством договорного, превращенного в товар секса. Воздержание заявляет о себе как сознательный или бессознательный политический выбор. Но не только. Я верю в сублимацию, в возможность творческого достижения высокого уровня опосредования чувственности, когда интерес к миру отрывается от генитальной функции. Но куда он направляется, оторвавшись от нее? Плохо там или красиво? Мы узнаем, только когда совершим этот прыжок в неизвестное, которое открывается за пределами секса. 

Артемий Магун: Я соглашусь. В сексуальности есть негативность: агрессия, что-то связанное с насилием. И это не случайно. Сексуальность человека сама стремится себя преодолеть, отсюда и сублимация. 

Подобная негативность есть в сексе, потому что даже происходя между двумя любящими людьми, он изначально выходит за рамки пары и подключает нас к коллективным энергиям, которые Ницше называл дионисийскими. Это коллективный аффект. И сублимация, по идее, должна выводить нас из пары, которая в данный момент занимается сексом, к обществу. Отсюда эта сексуальность современного общества, которая везде, — в рекламе, книгах и так далее: она переливается через край гражданской или официальной семьи. Почему? Потому что человек чувствует размытую оргиастическую идентификацию со всеми, кто его окружает. Эта интенсивность переживается как единство всех со всеми. Кажется, что есть только я и ты. Но на самом деле «Ленин с нами»: всегда незримо присутствует кто-то третий, а за ним и четвертый, и пятый, и легион их.