Трансгендеры — люди, чьё внутреннее ощущение пола не совпадает
с физическим. Согласно словарному определению, такие индивидуумы «идентифицируют себя с полом, противоположным приписанному», 
или «имеют идентичности, выходящие за рамки бинарной гендерной системы». Многие до сих пор путают трансгендеров с трансвеститами, называя одних другими и наоборот, и даже внутри ЛГБТ-комьюнити трансгендеры часто сталкиваются с непониманием и отчуждением. Человек, страдающий от такого внутреннего конфликта и не встречающий понимания в обществе, испытывает сильный стресс. Однако нелегко и близким трансгендера, чья жизнь тоже бесповоротно меняется. The Village поговорил с москвичом, который однажды узнал, что его дочь — это на самом деле сын, и расспросил его о процессе принятия, реакции родственников и друзей, отношении к операции по смене пола и внуках.

 

Два образа

Мне 53 года, живу в Москве. Я отец ребёнка-трансгендера. Впервые он заговорил с нами, родителями, о своей гендерной идентичности, когда ему было 14 лет. С тех пор прошло 12 лет. Сейчас мы с женой уже почти полностью смогли принять тот факт, что наш ребёнок — так называемый F to M (то есть female-to-male; мужчина, биологически принадлежащий к женскому полу. — Прим. ред.).
Но это, конечно, произошло далеко не сразу, даже несмотря на то, что у нас
в семье очень откровенные и доверительные отношения.

Сейчас ребёнку 26 лет, он взрослый и ответственный человек. Помню, с раннего возраста он увлекался ролевыми играми. Интересы крутились вокруг вселенной Толкиена: «Властелин колец», «Сильмариллион». А любимым персонажем был Арагорн. Мы с женой всегда принимали самое деятельное участие в его жизни. Даже помогали ему шить костюмы: жена у меня почти профессиональный художник и многое умеет делать руками. В общем, слова типа «косплей»
и разговоры о разных образах в нашей семье были не в новинку. И когда ребёнок впервые поделился с нами своим внутренним ощущением гендера, мы сперва решили, что это снова какая-то игра.

Сперва мы старались дистанцироваться от любых серьёзных разговоров
на эту тему. Но нужно отдать должное ребёнку, он провёл с нами большую работу. Каждый раз он начинал очередной диалог осторожно. Он говорил:
«Я периодически чувствую себя так, будто живу в двух разных образах.
Но в реальности это не всегда просто образ».

Нам казалось невозможным ругать или осуждать его. Другое дело —
сложно было понять, что это не просто каприз. Всё это время ребёнок очень деликатно всё объяснял, не входя при этом в конфронтацию и не устраивая скандалов. Благодаря этому последние пять лет мы воспринимаем ситуацию
как нормальную часть своей жизни. Может быть, этому способствовали стабильные отношения ребёнка и его партнёра. Да и во всех остальных
областях жизни — в учёбе и работе — у него всё нормально.

Нервозность и общее напряжение сохранялись в семье несколько лет. Но мысль
о том, что нужно прервать с ребёнком отношения из-за этого, даже не приходила нам в голову. Хотя путь был трудный. Даже с супругой мы не всегда могли откровенно об этом поговорить.

Должен сказать, что мне было легче, чем жене. Она вполне современный человек, но мамам вообще в такой ситуации сложнее. К тому же я занимаюсь правозащитной деятельностью и в силу специфики своей работы знаю много геев и лесбиянок. Но не трансгендеров — их трудно идентифицировать, потому что даже внутри ЛГБТ-сообщества они сильно маргинализированы. Как и всякий нормальный правозащитник, я чутко отношусь к проблемам меньшинств
и дискриминации. Моя личная жизнь, кстати, повлияла на профессиональную. Раньше я часто вникал в дела, связанные с расизмом, а теперь я много времени уделяю проблеме дискриминации ЛГБТ — отчасти благодаря ребёнку, отчасти благодаря своим собственным убеждениям. С другой стороны, работа тоже облегчила мне жизнь, позволив лучше понимать своего ребёнка.

Мы всю жизнь растили дочку. И с трудом смогли принять
тот факт, 
что теперь это сын

Мой ребёнок — трансгендер . Изображение № 1.

 

Внутренний конфликт

Нам потребовалась колоссальная внутренняя работа. Первым трудным этапом стало принятие того, что перед нами — другой человек. Нужно было время, чтобы осознать: то, что мы вместе пережили, связано с другой жизнью другой девочки. Это важная история, но она осталась в прошлом, в нашей памяти,
и теперь к нам отношения не имеет. 

А мы ведь всю жизнь растили дочку. И с трудом смогли принять тот факт,
что теперь это сын. Но сыном его называть нам всё ещё сложно, даже в личном разговоре. Поэтому обычно мы говорим «ребёнок». Иногда жена случайно, в пылу эмоций, может обратиться к ребёнку в женском роде или назвать его «она».

Даже после того как мы всё узнали, мы долго продолжали наряжать ребёнка
в платья, а я ещё долго проявлял нечуткость. Не со зла и не нарочно, конечно. Например, когда у ребёнка был выпускной в школе, я купил ему праздничных платьев. Как ему было некомфортно! Но он смог обыграть ситуацию, чтобы
не травмировать ни нас, ни других родителей (одноклассники уже давно знали): на торжественной части он был в платье и накрашен, а весь оставшийся вечер — одет как мальчик.

 

 

В школе, кстати, у нас было по-разному. В средних
классах ребёнок сталкивался с жуткой травлей, буллингом. Не могу сказать, что это связано именно с его гендерной идентичностью, но травля была — даже не хочу вспоминать об этом. Потом мы уехали в Штаты, и там пару лет он ходил в американскую школу. Затем мы вернулись в Россию,
в свою школу, и ребёнок смог провести там только год — настолько всё тяжело сложилось. Поэтому пришлось перевестись в другую, где у ребёнка были замечательные отношения с одноклассниками. Ребята и учителя называли его мужским именем и воспринимали совершенно спокойно.

По сравнению со сменой пола всё остальное кажется нормой.
И главный барьер — взаимодействие
с людьми

 

С родственниками другая история. Год назад после тяжёлой онкологии
умерла мама моей супруги, с которой у всех у нас были самые тёплые близкие отношения. Ребёнок её очень любил и не хотел при жизни её травмировать.
Он нам сразу сказал, что не будет радикально менять внешность, пока бабушка жива. Я даже не могу себе представить, какой это ужасный внутренний конфликт: любить бабушку, но подсознательно ждать времени, когда ты сможешь освободиться.

Раньше ребёнок часто ходил в католическую церковь. Ходил и с друзьями,
и со своей подругой. Много разговаривал со святым отцом, надеясь, что в этой общине его примут таким, какой он есть. В Москве всего два подобных храма.
И довольно много трансгендеров, постоянно находящихся под давлением общества, ищут спасения и понимания именно в вере. Важно иметь возможность прийти в церковь, когда вы находитесь в затруднительном положении. Католическая церковь в России, очевидно, более восприимчива к людям,
чем РПЦ. Да и нынешний папа гораздо менее консервативен, чем предыдущий. Социальная обстановка внутри приходов тоже другая: у них молодёжный клуб есть, там играют на гитаре, и отношения между священником и паствой совершенно иные. Но, к сожалению, в храме его тоже не смогли полностью принять, и ребёнок тяжело это перенёс.

 

 

Пол в жизни и по паспорту

Вопрос о том, как и кем представляться новым людям, стоит перед трансгендерами довольно остро. Я спрашивал ребёнка об этом, и он говорил,
что старается никого не обманывать, насколько это возможно. Иногда собеседник сам из контекста всё понимает, иногда узнаёт со слов других людей. Но во многом степень откровенности зависит от человека, который перед тобой. Не будешь же всем встречным объяснять: «По паспорту я Ира, а по жизни — Вася». Ведь даже не каждый близкий готов воспринять такого личного свойства информацию.

Кроме жёсткого распределения гендерных ролей, в нашем обществе существуют ещё и представления о том, как и кому можно выносить на публичное обозрение свою интимную жизнь. Даже многие так называемые либералы говорят про геев с брезгливостью: «Живи в своей спальне, как хочешь, а нам не мешай». То есть, вроде как, геи и лесбиянки становятся извращенцами в глазах людей ещё и потому, что якобы что-то там «вытаскивают» на публичное обозрение.

Сперва не всегда можно понять, кто перед тобой: сейчас вокруг появилось много молодых людей с андрогинной внешностью. Но мы постоянно имеем дело с документами и общественными ограничениями. И часто трансгендеры остаются записаны теми, кем давно не являются. Зачем-то даже при регистрации на рейс ты должен указывать пол. Как вообще изменится твоё место в самолёте, если ты не женщина, а мужчина? Почему нет опции «иное»? Почему, даже будучи трансгендером, ты всё равно должен ходить строго в женский или строго в мужской туалет? Просто общество так решило.

 

 

Барьеры

Внутри трансгендера происходит постоянный жесточайший конфликт между желаемым гендером и тем, который дан ему природой. Смотришь в зеркало —
и постоянно живёшь в конфликте с самим собой. Из-за этого у нашего ребёнка развилась сильная дисфория — чувство психологического дискомфорта,
с которым сложно существовать. Он всегда был склонен к нервным срывам
и тяжёлым истеричным состояниям, а в последнее время они только обострились. Впрочем, последние четыре года он ответственно подходит
к этому: ходит к психотерапевту, принимает таблетки. Но чем дальше —
тем сложнее. Ведь он живёт в постоянном ожидании того, что всё вот-вот разрешится. Пусть годы ещё молодые, но они идут.

Когда в период полового созревания человек впервые сознаёт внутренний гендерный конфликт, ему кажется, что очень скоро всё образуется и сложится.
Но проходит время, и всё время находятся причины, которые не дают чему-то
в жизни устроиться. Речь идёт не только о медицинских показателях. В мире
в целом и в нашей стране в частности вопрос благополучия трансгендеров всё ещё стоит очень остро. Потому что для большинства людей, которые знают моего ребёнка, трансгендерность — это отклонение. По сравнению со сменой пола всё остальное кажется нормой. И главный барьер — взаимодействие с людьми, теми, кто окружал в прошлой жизни и кто окружает в нынешней.

Первое восприятие человека почему-то всегда происходит через пол.
Когда человек рождается, первым делом смотрят на цвет комбинезончика
и спрашивают, кто родился, мальчик или девочка. Не о том, хорошенький ли, здоров ли, не про цвет глаз или вес. А про его пол.

 

Мой ребёнок — трансгендер . Изображение № 2.

 

Терапия

Мы давно обсуждаем возможность операции по мастэктомии. Но ещё несколько лет назад нас буквально трясло при мысли об этом. Сейчас ребёнок не думает
о хирургическом вмешательстве с первичными половыми органами — для внешности основное значение имеют черты лица и грудь. На них же смотрят при смене документов, и здесь гормональной терапии и мастэктомии достаточно.

Гормональную терапию ребёнок уже начал. Гордо выпрямляется, говорит: «Смотри, у меня плечи шире стали». Ну окей, я только улыбаюсь в ответ.

Законодательно смена пола в нашей стране урегулирована очень плохо. Она вроде бы не запрещена, но получить разрешение не так просто. Многое зависит от региона. Например, Санкт-Петербург — город в этом смысле более развитый. Здесь были конкретный врач и его команда, которые работали с трансгендерами. Эти люди наблюдали пациента в течение года, убеждались, что он действительно психологически лицо другого пола. Хотя понятно, что с точки зрения операции
и гормонов процесс во многом обратимый, и многие, как мне рассказывал ребёнок, даже отыгрывают что-то назад.

 

 

Именно из-за этого врача и его команды ребёнок переехал
в Петербург. Но потом соратник Милонова (депутат петербургского Законодательного собрания Виталий Милонов. — Прим. ред.) устроил на этого врача травлю,
и вся команда была вынуждена прекратить работу
с трансгендерами, фактически бросив своих пациентов.
Это стало трагедией не только для нашего ребёнка,
но и для многих других трансгендеров. Более того,
мы так и не успели взять у этого врача справку о том,
что противопоказаний для гормональной терапии нет. Поэтому нам пришлось получать её платно, нелегально
и в спешке, за две недели. Теперь врачи боятся. Они идут
на свой личный риск, чтобы трансгендеры могли жить нормальной жизнью, а не были вынуждены из неё уходить.

Пока для меня
это непреодолимый барьер: открыто объявить своему окружению о том,
что мой ребёнок — трансгендер

 

Ситуация у нас в стране во многих смыслах пошла вразнос. Государство взяло курс на возврат к традиционным ценностям, что только усилило гомофобские враждебные настроения. До 2012 года мы жили без идеологии, а теперь получили в качестве опорной точки противопоставление неких выдуманных регрессивных ориентиров. Всё цепляется одно за другое. И мы, понятно, сейчас твердим ребёнку и его подруге, что надо уезжать. С одной стороны, ты уже страдаешь просто из-за психологического дискомфорта, а с другой — ты ещё должен постоянно бороться с общественным восприятием. Но здесь возникает очевидный вопрос: «Куда ехать, чем я там буду ценен? Здесь я что-то умею,
а там?»

 

 

Внуки

Нам, конечно, хотелось бы внуков. Не до паранойи, но тем не менее. В силу разных обстоятельств мы с женой сами не могли иметь так много детей,
как хотелось. Мы не зациклены на продолжении рода, но понятно,
что воспитывать новое поколение всякому в своё время хочется.

Сейчас мы гораздо меньше стали общаться с родственниками. Между собой
это никак не артикулируем, но в основном для того, чтобы избегать ненужных вопросов вроде «Ну, когда же там ваша уже выйдет замуж, когда детишки?».
Нам что, постоянно делать глупое лицо и так же глупо отвечать? Неприятно предавать таким образом своего ребёнка, чью жизнь и выбор мы приняли.

Пока для меня это непреодолимый барьер: открыто объявить своему окружению о том, что мой ребёнок — трансгендер. Кто-то из моих коллег понемногу что-то понял сам, но к полной публичности я не готов. Думаю, у жены то же самое.
Мы невольно сужаем круг общения. Понятно, что некоторые наши общие друзья ко всему отнеслись бы с пониманием, и всё же раскрывать такие вещи
ни я, ни супруга пока не готовы.

С ребёнком мы живём раздельно уже достаточно давно. Мои родители умерли,
и ребёнок поселился в их квартире вместе с подругой. Мы прекрасно общаемся — ходим в кафе и болтаем или просто сидим на лестничной клетке, курим
и разговоры разговариваем. Иногда гуляем в парке, но это реже. Ходим
на художественные выставки, иногда — в кино. Из старого любим «Форреста Гампа» и «Человека дождя». А так самое разное смотрим.

 

 

ИЛЛЮСТРАЦИИ: Андрей Смирный