Психотерапия — новый чёрный. В последние годы как никогда разговоры о ней то и дело звучат во время дружеских посиделок, в перекурах на работе и в тредах соцсетей. Кажется, это ещё одна черта поколения миллениалов — депрессия больше не воспринимается надуманной мнимой болезнью, а признаётся диагнозом, который стоит лечить под надзором специалиста. При этом найти специалиста не так просто: разновидностей терапии существует великое множество, и регулярно этот список пополняется всё новыми пунктами. Все методы психотерапии не изучишь и не перепробуешь, но определить именно свой хочется. Специально для The Village корреспондент Стас Кузнецов решил провести эксперимент и почти наугад составил список из четырёх терапий на месяц. Так он попал на психодраму, танатотерапию, гипноз и логотерапию, после чего подробно рассказал, что с ним происходило.  

Как я попробовал на себе четыре вида психотерапии. Изображение № 1.

Текст

Стас Кузнецов 

Как я попробовал на себе четыре вида психотерапии. Изображение № 2.

Иллюстрации

олеся щукина

Психодрама

Психодрама — это терапевтический групповой процесс, в котором используется инструмент драматической импровизации для изучения внутреннего мира человека. Современная психодрама применяется и в индивидуальной работе с клиентами — это называется монодрамой («Википедия»).

 

Как я попробовал на себе четыре вида психотерапии. Изображение № 3.

Вечер четверга, я повис на шкафу. Совсем рядом со мной висит психодраматист Павел, неподалёку за нами наблюдает моя подруга. Мы  «находимся» в 1996 году, в спальне моих родителей, и мне шесть лет.

Час назад я с подругой курил у входа в полуподвальное помещение Московского института гештальта и психодрамы. Подруга, которая договаривалась об этой встрече, рассказала мне, что во время сеанса один из нас будет проживать свою историю, а другой — ему помогать, подыгрывать. Я вызвался быть «проживающим». Подруга этому, кажется, только обрадовалась.

Нужно сразу оговориться, что сегодняшний сеанс — необычный. Как правило, психодрама — это встреча психодраматиста и группы из шести-восьми незнакомых друг другу людей. Ещё бывают сеансы для пар и монодрама — для индивидуальной работы. Однако в этот раз нас двое, мы давно и близко дружим, но пришли не для решения общих проблем, которых у нас нет. Поэтому можно сказать, что мы работаем в рамках монодрамы, где есть помогающий мне близкий человек. 

МИГИП оказался маленьким, похожим на офис турфирмы, а не на институт. По-мальчишески улыбающийся терапевт Павел встретил нас в коридоре и проводил в аудиторию. Она была пустой, если не считать нескольких самых заурядных шкафов, потёртого углового дивана, сложенных у стенки стульев, вешалки и стола. Ощущение от этой обстановки казалось знакомым. Уже позже понял: здесь как в школе.

— Всё, что важно прожить, — важно прожить.

По словам Павла, в течение дня он думал, как объяснить нам — тем, кто никогда не был на психодраме, — что это такое. И нашёл такую формулировку. Я честно пытался понять её с ходу, но получилось не до конца. Павел дал ещё несколько пояснений про метод и предложил на выбор – поработать над волнующей меня сейчас проблемой или посмотреть, как происходит работа в психодраме на примере детской истории. Я выбрал второе. Задача простая: вспомнить случай, который тогда казался большим и драматичным, а сейчас вспоминается с юмором, почти как анекдот. Причём его нужно не только вспомнить, но и проиграть заново. Я вспомнил.

Мне было лет шесть, я ненадолго остался один дома и развлекал себя как мог. Помню, мне жизненно важно было повырезать что-то из бумаги, но я не мог найти ножниц. Они хранились в спальне родителей, в мамином шкафу — среди кремов, пилочек, духов и других женских штучек. Туда я и полез, неспешно взбираясь по полкам к самой верхней из них. Но, как это часто бывает в российской действительности, мебель, которую нужно было прикрепить к стене, к ней не прикрепили. Вес шестилетнего оказался достаточным для того, чтобы шкаф, не сильно сопротивляясь, стал падать. Чудом отскочив назад, я увернулся от него, поэтому обошлось без увечий и потерь — если не считать остатков шкафа и маминой косметики, которая разбилась на чёрном ковролине размазанным натюрмортом. Словами не передать весь мой ужас. Но конец света пришёл чуть позже —  вместе со звонком в дверь. На всякий случай разрыдавшись, я вышел из комнаты в коридор, приглашая себя на казнь. Ожидал я, конечно, увидеть маму, а увидел дядю, который жил тогда с нами. Я молча и не переставая плакать повёл его в спальню. Мы убирали ковровый натюрморт почти час до прихода мамы. Её реакции я уже не помню, но уверен, что рада она не была.

От того, что эти чувства и воспоминания не заполняют меня полностью, мне хорошо. Я получаю в момент ровно то, чего мне хочется, — немного тепла

Павлу история понравилась, и мы приступили к постановке. Для начала нужно было воссоздать интерьер родительской комнаты. Поэтому стулья стали кроватью, офисный деревянный шкаф превратился в мамин, цветные карандаши очертили границы комнаты, а вешалку мы выдали за окно. Павел ходил со мной по воссозданной комнате, расспрашивал, что и где находится, — мы погружались в обстановку. Павел попросил меня показать, как я забирался на шкаф, как цеплялся за его полки, чтобы дотянуться до ножниц. Забирались на шкаф мы вместе с ним. 

Я добрался до цели и завис. Вишу, держась за верхнюю часть шкафа, рядом со мной висит Павел, а где-то справа стоит подруга, наблюдая за нами. Мои мышцы напряжены. Следом Павел предлагает просто взять ножницы с полки и пойти повырезать из бумаги, как я тогда и хотел. Беру ножницы, иду к дивану, где лежит бумага, сажусь. Ощущение странное. Да, я хотел, чтобы было так. Но ведь было не так.

Говорю об этом Павлу, и он предлагает нам с ним ещё раз забраться на шкаф. Забираюсь всё с теми же ощущениями в теле. Теперь мне нужно продолжить историю, а значит, оттолкнуться от шкафа, чтобы увернуться от него и не оказаться под ним. Я легонько отталкиваюсь и как будто падаю. Мы проделываем это несколько раз. Дальше я наблюдаю, как «падает» шкаф. Мы с Павлом жмуримся, когда это происходит, — по-детски, играючи.

— Как тебе, прикольно?

— Прикольно!

— Хочешь ещё?

— Да!

Мы повторяем всё несколько раз. Понимаю, что, с одной стороны, я здесь, в МИГИПе, рядом с Павлом и подругой. С другой — я в спальне родителей, сижу на полу, а передо мной — разбитые склянки и сломанный шкаф. Конечно, условно, но я играю в эту историю, проживаю её вновь и вновь. Павел не даёт мне переигрывать, постоянно держит на уровне, чтобы я не превращал всё в спектакль МХТ. Поэтому заниматься этим скорее весело, чем трудно.  

Наигравшись в битьё маминого шкафа, мы переходим к следующей части. Павел объясняет мне, что в моей истории я ждал появления мамы, а пришёл дядя. Предлагает мне проиграть, что было бы, если бы пришла мама.  Подруге наконец-то дают роль: теперь она моя мама. Она должна позвонить в дверь, а я — встретить её на пороге. Но сначала я встану, расплачусь, как это было тогда, и только после этого выйду ей навстречу, в коридор. 

И вот мы ходим с Павлом по комнате — туда-сюда, туда-сюда. Плачем нарочито, как в детском театре. В какой-то момент подруга, исполняющая роль моей мамы, «звонит» в дверь, то есть делает «динь-динь». Продолжая плакать, иду в условный коридор навстречу условной маме. Она спрашивает меня, что случилось, и, не дожидаясь ответа, обнимает. Крепко, искренне. 

У меня смешанные чувства. Все внутренние зажимы от ползания по шкафу, падающих предметов и страха, кажется, уходят. Здесь мама, она обнимает меня, и в этом моменте очень много тепла. С другой стороны, я остаюсь включённым в реальность и понимаю, что это игра: обнимает меня не мама, рядом стоит терапевт, и мне не шесть, а 25 лет. Но именно от такого сочетания, от того, что эти чувства и воспоминания не заполняют меня полностью, мне хорошо. Я получаю в момент ровно то, чего мне хочется, — немного тепла.

— Прикольно? Хочешь ещё? — спрашивает Павел.

— Да, хочу.

И мы с Павлом повторяем последнюю сцену: плачем, ходим по комнате, идём к двери и встречаем там маму. Ещё одна встреча, ещё одно объятие, и я уже чуть ли не плачу по-настоящему. Мне прикольно, но ещё раз не хочется.

 Итог

   

Странность: 4 из 10

Стоимость: 3 000 рублей

Продолжительность: 90 минут

Чего ждал: драму со слезами

Что получил: игру по мотивам событий 1996 года

Танатотерапия

Танатотерапия — метод телесной психотерапии. Называя причиной большинства физических и психических нарушений человека утраченный им контакт с процессами смерти и умирания, танатотерапия активирует естественные процессы нормализации организма через восстановление этого контакта (официальный сайт танатотерапии).

 

Как я попробовал на себе четыре вида психотерапии. Изображение № 4.

— Ну, на что пожалуетесь?

Мы сидим на стульчиках из IKEA в маленькой комнате административно-офисного здания на «Пролетарской». Между нами — стеклянный кофейный столик, на нём стоит ноутбук, в центре комнаты лежит светло-бежевый, опять же икеевский, ковёр. На меня внимательно смотрит усатый и, кажется, немного уставший от жизни Владимир, основатель и идеолог относительно нового направления в телесно-ориентированной психотерапии — танатотерапии. 

Танатотерапия для меня, безусловно, самый яркий продукт российской психологии, появившийся ещё до того, как импортозамещение в нашей стране стало модным. Владимир придумал эту практику в середине 80-х. Она, как следует из названия, отсылает нас к танатосу, что в переводе с греческого означает «смерть». Удивительно, но этот метод обещает решить мои проблемы через установление контакта с процессами умирания. Звучало бы заманчиво, если бы не было так страшно.

До того как прийти на этот сеанс, я, конечно, почитал о танатотерапии. Зашёл на официальный сайт этого метода, оформленный в духе постинтернет-арта: здесь всегда горит голубая свеча, а компас уверенно показывает на юго-восток. Доверять информации с этого сайта не хотелось, поэтому я поискал ещё и наткнулся на несколько статей, рассказывающих, как людей, которые жаловались на жизнь, клали в гроб. Их оставляли там на 20 часов, а после, открывая крышку, слышали возгласы новоиспечённых жизнелюбов. И это ещё истории со счастливым концом. А были такие, где людей не просто клали в гроб, а натурально закапывали в нём на полметра в землю. Через те же 20 часов раскапывали уже покойников — пациенты попросту задыхались. В связи с тем, что таких историй появилось слишком много, Владимир пару лет назад написал специальное обращение, в котором объяснил, что такая практика никакого отношения к танатотерапии не имеет. При последней никого не закапывают, не топят и вообще не применяют насилия, а только «моделируют состояние человека, умирающего правильной смертью». Что такое «правильная смерть», я так и не понял, но немного успокоился, что в гроб меня не положат.

После моего сбивчивого и явно неуверенного рассказа о моих проблемах Владимир, спокойно и несколько снисходительно меня слушавший, предлагает перейти к делу и показывает на коврик. Ну всё, пора ложиться. 

— Так вот обычно кладут в гроб.

Это первое, что я слышу, когда ложусь на спину в центре комнаты, мои руки сложены на животе. На удивление я спокоен, но слова Владимира меня смутили, и я начинаю перекладывать руки. 

— Нет-нет, я не прошу ничего менять. Лежите, как вам удобно. Вот, хорошо. Глаза открыты, губы поджаты, как на пытках в гестапо.

Я стараюсь улыбнуться. И, не зная, как ещё доказать своё расположение, просто закрываю глаза и расслабляюсь усилием воли. Некоторое время не происходит ничего. Я вслушиваюсь в знакомую советскую мелодию, раздающуюся из ноутбука позади меня, и старательно расслабляю тело, как на йоге. Владимира будто бы нет рядом. Так я думал, пока не почувствовал, что кто-то еле-еле поглаживает мои ступни. Иногда прикосновения к ним такие тёплые, что кажется, кто-то дышит на них. На руку расслаблению это не играет. Приоткрываю глаза и вижу, как Владимир ползёт к верхней части моего тела на карачках. Быстро закрываю глаза. Видеть это мне больше не хочется. 

Через пару секунд Владимир подкладывает свою ладонь под мою правую руку, медленно поднимает и опускает её. Понимаю, что мне нужно перестать пытаться контролировать ситуацию и довериться его движениям, как бы это ни было сложно. В какой-то момент, кажется, у меня начинает получаться: рука перемещается в воздухе спокойно, без рывков. Минута-две — и он приводит её в вертикальное положение так, что она встаёт на локте и больше не двигается. После таких же манипуляций мою левую руку Владимир кладёт как попало, левая нога тоже остаётся не у дел, а правая поднимается коленкой кверху. Удивительно, но это удобно.

Приоткрываю глаза и вижу, как Владимир ползёт к верхней части моего тела на карачках. Быстро закрываю глаза. Видеть это мне больше не хочется

Неудобно становится тогда, когда терапевт начинает гладить мою грудь. В этот момент я вновь вспоминаю всё, что читал о танатотерапии: как людей скидывали с мостов и закапывали в могилы, а также другие истории в духе криминальных хроник НТВ. Кажется, сейчас он таким же лёгким и спокойным движением вскроет мне глотку. Радует только, что его обязательно найдут. Как и меня, наверное.

Поглаживания закончились. Но я лежу ещё какое-то время, борясь с этими и другими мыслями. Удивительно: моему телу по-прежнему удобно. Лежать так, на этом ковре, в унылом офисе, в присутствии уставшего усатого танатотерапевта я могу ещё долго.    

— Заканчиваем. Медленно. Торопиться нам некуда.

Владимир уже сидит на стуле, а я медленно привожу себя в чувства. Процесс идёт мягко и медленно, пока я резко не начинаю кашлять.

— Ну вот! Как в фильме ужасов, как из ада восстал!

Я и вправду очень неуклюже встал. Приходя в себя, сажусь на соседний стул. На ковре я провёл не больше 20 минут. Задаю вопрос Владимиру с надеждой получить объяснения, что же здесь вообще происходило.

— Давайте я поговорю с вами на языке метафор. Вот вы говорите мне, что хотите захватить вон тот замок. (Показывает куда-то в воздух.) А замок такой основательный, с хорошей защитой. И я спрашиваю у вас, а осадные орудия-то у вас есть? Вы вообще готовы на штурм идти?

Я неуверенно качаю головой, не зная, есть у меня осадные орудия или нет.

— И тут я вижу две проблемы. Первая — вы дышите вот здесь. (Показывает на живот.) Это дыхание контроля. Дышать нужно грудью, поэтому даю вам такое домашнее задание: садитесь на стул или кресло, облокачиваетесь и дышите от живота к груди, запрокидывая голову. И так некоторое время. Правильное дыхание откроет ваши чувства, поэтому не удивляйтесь, если у вас будет маятник настроения: то очень грустно, то очень хорошо. Это нормально и проходит.

— А вторая проблема?

— Вторая — это ноги, они без опоры. Вы не стоите на земле русской. Поэтому нужно делать так. (Встаёт, берёт длинную зарядку от телефона, кладет её, вытягивая на коврике.) Идите по линии, нащупывая ногами путь.

Встаю, закрываю глаза, начинаю двигаться по проводу зарядки, раскачиваясь немного из стороны в сторону. На каждое моё покачивание слышу его «У-у-у! У-у-у! Понятно, вот как, да? У-у-у». После мы вновь садимся на стулья. Владимир просит меня повторять это упражнение дома каждый день. Соглашаюсь и опять начинаю задавать вопросы о том, что он и я делали во время сеанса и почему.

— Ну, человек же не смотрит на то, как ему делают операцию. Не разглядывает, что там происходит.

Владимир, чуть смеясь, показывает, как условный пациент смотрит на оперируемый ему живот. Вежливо улыбаюсь в ответ. Владимир, видимо, понимает, что я не удовлетворён, поэтому начинает рассказывать о смерти. Он говорит о пограничном состоянии, когда ты уже не здесь, но ещё не там, о горе Меру, знание о которой пришло с Востока и которая есть символ этого пограничного состояния и самой смерти, да много ещё о чём. Оказывается, моя правая рука как раз находилась в этом пограничном состоянии, когда стояла вертикально. Спрашиваю, почему только правая. Приводится самая яркая в моей жизни метафора. 

— Смотри, правая рука — она как регион, который хочет независимости. Поэтому вооружённые силы по приказу государства (показывает на голову) удерживают её от этой независимости (формулировка реплики специалиста заменена редакцией во избежание возможных санкций по статье 280.1 Уголовного кодекса «Публичные призывы к осуществлению действий, направленных на нарушение территориальной целостности Российской Федерации». — Прим. ред.).

Я начинаю переваривать сказанное Владимиром, но, как оказалось, рано.

— А левая, ну она как другой регион, который тоже кричит: «И я хочу, и я хочу независимости». Но вооружённых сил у государства мало, поэтому сначала разбираются с одним регионом, а уже потом с другим.

Киваю, будто бы что-то понял. Владимир быстро сворачивает рассказ и повторяет слова о важности выполнения домашнего задания — сеанс явно подходит к концу. Уже на пороге, прощаясь, грустно и с сожалением он говорит мне: «Никто здесь, в Москве, по земле русской не ходит, вот откуда все проблемы». Я в очередной раз киваю, благодарю за сеанс и прощаюсь. Иду к метро по льду, слякоти и соли, смотрю под ноги и думаю о земле русской, а ещё о руках — правой и левой. Сегодня я совсем ничего не понял, но я живой и уже только от этого, кажется, счастливый.

 Итог

   

Странность: 10 из 10

Стоимость: 4 000 рублей

Продолжительность: 50 минут

Чего ждал: погребения

Что получил: шавасану и лёгкий массаж

Гипнотерапия

Гипноз — это техники введения клиента в состояние концентрации на внутренних переживаниях и частичном или полном отключении от внешнего мира (Большая психологическая энциклопедия).

 

Как я попробовал на себе четыре вида психотерапии. Изображение № 5.

О гипнозе мы слышим с детства. Когда-то вся страна смотрела в прямом эфире сеансы Кашпировского и ставила у телевизионных экранов банки, заряжая в них воду. Несколько лет назад на ТНТ была передача о гипнозе, да и на других телеканалах регулярно выходят документальные фильмы по теме. В общем, гипнозом русского человека не удивишь, мы давно знаем о его существовании, хотя и вряд ли понимаем, что это такое и как это применить к своей жизни.

Мысль о том, что кто-то может решить мои проблемы без моего особого участия и за пару сеансов, выглядит и бесконечно глупой, и бесконечно привлекательной одновременно. Кажется, она строится на сюжетах всех русских сказок разом, где вопросы решаются сами собой, по щучьему велению. Меня такие методы немного пугают: получается, нужно доверить свою жизнь незнакомому человеку, который по своему решению задаст мне какие-то установки, пока я буду в трансе. Думая об этом перед тем, как пойти на сеанс, я твёрдо решил удалить из телефона приложение Альфа-банка и взять с собой как можно меньше налички — мало ли.

Найти гипнолога в Москве оказалось не так просто. Сначала я позвонил в Научно-исследовательский институт клинического гипноза — их сайт мне показался благонадёжнее остальных. По указанному там номеру я звонил раз пятнадцать, но никто не брал трубку: каждый раз я слушал одну и ту же слишком, на мой взгляд, бодрую для этой организации мелодию и попутно терял надежду на общение. Отчаявшись наладить контакт с этим институтом, через знакомых я нашёл другой, с незатейливым названием Московский институт гипноза. Там мне ответили сразу. На том конце провода — вежливый и приятный голос, который подробно рассказал, что, где и как мне предстоит пройти.

В назначенный день я иду к какому-то заводу от станции метро «Волгоградский проспект». Ночью выпало много снега, сегодня он активно тает, поэтому добираться приходится почти вплавь. Вокруг меня страшный сон урбаниста: завод, который наспех переделали под офисы, ноль благоустройства, кафе «Старый город». Такой вот «Красный Октябрь» в параллельной реальности.

— Что привело вас в наш храм?

— Храм гипноза?

— Храм самоисцеления!

Крепкий мужчина в рубашке и жилете на китайский манер широко улыбается мне. Заметив мой взгляд на своей одежде, гипнотерапевт Олег объясняет, что сегодня к нему приедет телевидение, поэтому он в «цирковом костюме». Камеры, оказывается, приезжают сюда часто. Однажды к нему даже обращались правоохранительные органы, чтобы расследовать уголовное дело. Человека обвиняли в преступлении, а Олег с помощью гипноза смог доказать его невиновность. Вообще, у моего гипнотерапевта много историй, и он рассказывает мне ещё одну — про девушку, которая приходила к нему не так давно. Во время гипноза она вспомнила случай из детства: однажды её бабушка, увидев, как внучка лезет руками в трусы, сказала: «Будешь грязными руками писю трогать, она всегда будет болеть». По словам Олега, это стало установкой на всю жизнь: девушка мучилась от лобковых болей, поэтому и пришла на гипноз. Через несколько дней после сеанса боли якобы бесследно прошли. Не уверен, что хочу знать об интимных проблемах незнакомцев и чудесах, которые с ними произошли, но это уже случилось. И что-то подобное мне предстоит попробовать на себе. 

После чудесных историй Олег вспоминает, что я так и не рассказал, зачем пришёл. Он начинает расспрашивать меня и фиксирует все данные на листке бумаги. В этом процессе есть что-то неуютное. Записав даже имена моих родителей, Олег расспрашивает меня о вредных привычках. Я выслушиваю небольшую лекцию о вреде наркотиков. Он просит меня рассказать моим друзьям и знакомым о вреде лёгких наркотиков, в которые, как проинформировали Олега бывшие коллеги, добавляют героин. Оказывается, что бывшие коллеги — это сотрудники ФСБ. Сам Олег шутит, что бывших, конечно, не бывает, и смеётся, а я вежливо улыбаюсь в ответ. Теперь я понимаю, почему мне было неуютно отвечать на его вопросы. Бывших не бывает, да.

После начинается лекция о пиве и его вреде. Когда я говорю, что пиво пью крайне редко, Олег начинает хвалить меня, его голос меняется, становится громче. Он чётко повторяет свои слова, попутно щёлкает пальцами. Понятно — меня уже кодируют.

Мы пробежались по всем очевидным вопросам, которые, наверное, задаёт участковый задержанному за распитие алкоголя подростку. Я намекаю Олегу, что у меня не так много времени и, к сожалению, через полчаса мне нужно будет убежать. Он решает, что погружать меня в глубокий транс сегодня не будет, но слегка со мной всё же поработает.

Когда я говорю, что пиво пью крайне редко, Олег начинает хвалить меня, его голос меняется, становится громче. Он чётко повторяет свои слова, попутно щёлкает пальцами. Понятно — меня уже кодируют

Начинается всё просто. Гипнолог просит меня зеркально повторять за ним движения: он вытягивает руки перед собой ладонями вниз — я делаю то же самое, он поднимает одну ладонь вверх — и я поднимаю. После нескольких таких повторений я складываю, повторяя за ним, пальцы рук в пистолетик и держу их у лица. Он просит меня раздвинуть указательные пальцы так, чтобы образовалась условная мушка. Дальше я должен смотреть не сквозь мушку, а на само это расстояние между пальцами.  Я вижу Олега, но изображение размыто, концентрироваться трудно. Через пару секунд он чётко и громко говорит, что накидывает на мои пальцы лассо. Мои пальцы прижимаются друг к другу. Олег затягивает воображаемую верёвку всё туже, пальцы действительно всё сильнее прижимаются друг к другу, напряжение растёт. Ещё несколько секунд, и он разбивает напряжённые пальцы своей рукой. Хвалит меня — говорит, что у меня хороший интеллект и что я неплохо вхожу в состояние гипноза. 

Дальше он предлагает погрузить меня в лёгкий гипнотический сон, который расслабит и даст силы. Я сижу на кресле, а он встаёт сбоку от меня и начинает размахивать перед моим лицом рукой. Его рука мельтешит достаточно близко перед глазами, поэтому я их закрываю. Иногда он слегка трогает мою голову и постоянно говорит, громко и чётко. 

— Твоё тело расслабленно, спокойно и расслабленно! Твои мышцы пребывают в покое, нет тревог и волнений, тревог и волнений!

Его голос звучит как будто в отдалении. Я действительно расслаблен, нахожусь здесь и не здесь одновременно. Всё это похоже на затянувшуюся дремоту. В какой-то момент Олег с силой сжимает мою голову и направляет её вниз, достаточно грубо. Так делали учителя в школе, когда ты отвлекался, чтобы вернуть тебя к тетради. Меня это сильно выбивает из плюс-минус приятного состояния, но я продолжаю молча сидеть с закрытыми глазами и не подаю вида (или не могу его подать, потому что я в трансе?).

Через пару минут, на счёт три, я открываю глаза. Чувствую себя сонливо, а не бодро, как было обещано. Олег замечает это и просит ещё раз закрыть глаза, погружает меня ненадолго в то же состояние, из которого я выныриваю через пару минут уже более или менее свежим. Или, возможно, мне уже просто хочется, чтобы это поскорее закончилось, поэтому я только делаю вид, что мне лучше. На самом деле всё вокруг кажется немного размытым, но я пытаюсь не обращать на это внимания. 

Олег убеждает меня, что нужно прийти к нему ещё на три сеанса. Ничего не отвечая, протягиваю ему деньги и жду свою сдачу, которую он пытается мне насчитать.

— У меня нет сдачи, Стас. Оставишь эти деньги для следующей встречи?

Это максимально странная сцена, так как в руках Олега я вижу ту самую сумму, которую он должен мне отдать.

— Мне сегодня понадобятся наличные, — говорю я, делая акцент на слове «сегодня» и не прекращая смотреть на деньги в руках Олега. Он пересчитывает купюры, наконец замечает, что здесь ровно та сумма, что была нужна, и передаёт их мне.

Совсем не понимая, что это было, я решаю, что не буду об этом думать, а лучше соберусь как можно скорее и пойду. Одеваясь, спрашиваю Олега, встречались ли ему люди, которые не подвластны гипнозу. Он отвечает, что нет. Были только те, кто уверен, что их невозможно ввести в транс, а у него, Олега, всё равно получалось сломать их.  

— Это сейчас я людей лечу, а когда-то калечил.

Вспоминаю его же слова о том, что бывших не бывает. Вижу, что так оно и есть, и спешу уйти от человека, который знает теперь даже имена моих родителей. Страшно хочу назло ему выпить пива в этот же день, но, выпивая с друзьями вечером, забываю об этом и заказываю что-то другое. Хотя, может быть, дело уже не в моей памяти, а в Олеговых установках.

 Итог

   

Странность: 9 из 10

Продолжительность: 70 минут

Стоимость: 4 000 рублей

Чего ждал: опасности

Что получил: опасность

Логотерапия 

Логотерапия — один из видов экзистенциальной психотерапии, основанный на поиске и анализе смыслов существования («Википедия»).

 

Как я попробовал на себе четыре вида психотерапии. Изображение № 6.

С поисками места, где обретают смысл, сложностей не было. В Московском институте психоанализа действует совместная учебная программа с австрийским Институтом Виктора Франкла — основным центром логотерапии в мире. Там я встретился с одним из преподавателей института, Светланой, которая предложила мне пройти первый сеанс с ней или с её австрийским коллегой Алексом, который должен был приехать в Москву из Вены через пару недель. Встречи с ним проходят в учебном формате. Сеанс проводит один из студентов, а Алекс контролирует процесс и моментами помогает, общаясь с клиентом напрямую. С уверенностью, что так будет интереснее, я согласился.   

Вообще, изначально логотерапия заинтриговала меня даже больше, чем танатотерапия: о смерти я думаю не так часто, а вот вопросами о смысле своего существования задаюсь чуть ли не каждый день. Я понимал, что цель всей моей жизни не откроется после первого же сеанса. И что логотерапия вообще не про поиски своего предназначения, а про осмысленность текущего момента. Но как приятно было думать, что смысл всё же найдётся. И если есть кто-то, кто хотел бы помочь мне найти ответы, — я, конечно, в деле.

Через две недели возвращаюсь в Институт психоанализа, в кабинет для занятий логотерапией. Это небольшое помещение, на одной из стен которого— фотообои с портретом австрийского психиатра Виктора Франкла в окружении колючей проволоки (Франкл провёл несколько лет в концлагере) и космосом на фоне. Звучит не очень, а в действительности это, пожалуй, лучшие фотообои из всех, что я видел.

В аудитории человек девять-десять: студенты, Светлана, Алекс и переводчик с немецкого. Алекс также говорит по-английски, и мы болтаем с ним до начала сеанса — немного о Москве и о том, как будет проходить терапия. Мой сегодняшний терапевт — юная студентка, которая, кажется, находится в этой роли не в первый раз, но всё же заметно волнуется. Мне хочется ей помочь, но я не знаю как, поэтому просто волнуюсь вместе с ней. Наш сеанс начинается со стандартного для всех первых встреч вопроса о том, что меня сюда привело. Я рассказываю о том, что временами чувствую апатию, что моё состояние нестабильное и беспокоит меня. После девушка неуверенно спрашивает, есть ли в моей жизни хоть что-то, что мне всё же немного, но интересно. Не знаю почему, но я говорю о текстах: о том, что люблю писать и что это мне действительно интересно. Но тут же добавляю, что и этот интерес быстро угасает и я часто не могу дописать начатое. И что мне не кажется правильным заставлять себя писать. Мой терапевт спрашивает, что я сейчас пишу: роман, рассказ или, может быть, повесть.  

— Текст, — поправляю я.

— Хорошо, текст. И сколько уже написано?

— Девятнадцать страниц.      

После продолжительной паузы, когда, кажется, ни я, ни девушка напротив меня не знаем, о чём говорить дальше, вступает Алекс, обращаясь ко мне через переводчика.

— Как ты думаешь, сколько тебе ещё осталось написать?

Странно, но я почти наверняка знаю ответ на этот вопрос, хоть никогда им не задавался.

— Столько же. Может быть, чуть меньше.

Алекс улыбается. Он рассказывает, что в логотерапии написание текстов часто используется как метод. Наша жизнь, по словам Алекса, это ведь тоже в какой-то мере книга, которую мы пишем здесь и сейчас. Прошлое в этой книге уже не исправить, чернила высохли, но можно перенестись, например, на десять лет вперёд и посмотреть на свою жизнь и самого себя, представляя, что будет дальше. И здесь ты можешь не только читать, но и писать свою книгу: чернилами ещё ничего не написано. Наверное, только в этот момент, с этим человеком и при этом разговоре все эти метафоры не кажутся мне пошлыми. Напротив, я спокойно улыбаюсь, прекрасно понимая то, что и как мне говорит Алекс.

— Сейчас, когда ты переместился на десять лет вперёд и смотришь на себя оттуда, что бы ты посоветовал ему, своему протагонисту?

Я только ненадолго задумался — но не над вопросом, а над тем, что ответ снова пришёл ко мне почти сразу.

— Не торопись, — говорю я в первую очередь самому себе.

Вокруг ничего не происходит, но мне почему-то кажется, что вся аудитория, студенты, про которых я забыл и которые всё так же сидят неподалёку от нас и наблюдают за ходом сеанса, — все они услышали то, ради чего собрались. Алекс смотрит на меня всё с той же улыбкой и говорит, как важно брать на себя ответственность за то, что ты делаешь, ведь страница и дальше будет просить тебя написать её.

— Какой будет твой следующий шаг, следующая глава твоей жизни?

— Наверное, я возьму на себя ответственность и напишу следующую страницу.   

Мы договариваемся встретиться в апреле в таком же составе. Пожалуй, этот сеанс был единственным из всех, где я почувствовал себя комфортно. И, кажется, я входил в эту комнату с летящей в космосе колючей проволокой одним, а выхожу — немного другим человеком. Следующая глава, пожалуйста.

 Итог

   

Странность: 3 из 10

Стоимость: бесплатно
(обычно – 3 000 рублей)

Продолжительность: 60 минут

Чего ждал: понимания смысла жизни

Что получил: понимание себя

   

Мой эксперимент растянулся на два месяца. За это время я рассказал о нём родителям, друзьям, знакомым, коллегам и даже преподавателю английского. Рассказывая, наблюдал за реакцией и всё больше убеждался: да, мы очень хотим разобраться в себе, часто об этом думаем и говорим, а в действительности избегаем этого и сохраняем всё на своих местах, как есть. Я тоже не хотел выходить из своей зоны комфорта, боялся столкнуться с безумием очередного терапевта и потерять время, деньги и рассудок. Но всё это на поверхности: больше всего и по-настоящему я боялся встречи с собой.

На танатотерапии и во время гипноза этой встречи не случилось. Оба сеанса стали для меня анекдотом, не более того. Возможно, я делаю поспешные выводы, побывав только на одном сеансе, из которого, допустим, сложно что-то понять. Возможно. Только вот второго уже точно не будет. Как, наверное, не будет и второй встречи с психодрамой. Мне понравился этот метод психотерапии, я сильно увлёкся происходящим, но по факту остался с ощущением, что это не моё. Единственным моим личным открытием стала логотерапия. Здесь я впервые почувствовал, что со мной говорят по-человечески, с интересом погружаясь в мою историю. Меня не держали за дурака, не манипулировали мной. И мне не дали готовых решений, но подсказали, как посмотреть на ситуацию с другой стороны, как сменить фокус.

Из всего этого приключения я вынес для себя, что психотерапия — это открытый диалог с терапевтом, он должен строиться не на методиках, а на доверии, интересе и хорошем понимании друг друга. И такой диалог, как мне кажется, либо заладится сразу, либо не случится вовсе. Поэтому я знаю, что буду делать в апреле: я пойду не столько на логотерапию, сколько на встречу к Алексу.

 

   

Как я попробовал на себе четыре вида психотерапии. Изображение № 7.

Полина Аузан

Клинический психолог, кандидат психологических наук

При поиске психологической помощи я бы скорее выбирала не метод, а специалиста, поскольку убеждена, что лечит именно человек. Это как с соматическими болезнями, которые сам вылечить не можешь: лучше пойти к проверенному врачу, чем подбирать разные таблетки самостоятельно. Хотя, конечно, в психологической работе всё немного по-другому, и как раз потому, что зачастую основным инструментом работы профессионала является и его собственная психика. И здесь встаёт вопрос о профессиональной пригодности специалиста, оказывающего психологическую помощь. Ведь кроме общего психологического или медицинского образования необходимо иметь дополнительное психотерапевтическое в рамках того или иного подхода, достаточный опыт работы под супервизией более опытного терапевта и, самое главное, опыт собственной длительной психотерапии в качестве клиента, то есть быть, что называется  в психологических кругах, «проработанным», иметь представление о своём внутреннем мире и достаточно хорошо в нём ориентироваться.

Важно прислушиваться и к собственным ощущениям от первых встреч: насколько вам с этим человеком комфортно и безопасно находиться рядом, можете ли вы при нём достаточно свободно рассказывать о себе и доверять ему свои переживания. В конце концов, целительными оказываются именно сами психотерапевтические отношения, которые складываются между клиентом и специалистом. Именно в этих отношениях клиент получает тот эмоциональный опыт, которого, возможно, ему недоставало раньше, — опыт принятия безоценочных и доверительных отношений, опыт, который позволяет ему двигаться дальше.