В психоневрологических интернатах Москвы живут около 10 тысяч человек, многие из которых попали туда из детских домов, где им были поставлены диагнозы, связанные с «умственной отсталостью». Правда, такое диагностирование часто очень неточно и не учитывает несовершенство педагогических и образовательных практик в детских домах.

ПНИ остаются закрытыми от остального мира учреждениями: несмотря на то что в теории их обитатели имеют право свободно передвигаться по городу, на деле в учреждениях действуют строгие пропускные режимы. Активистка и художница Катрин Ненашева сходила на вечеринку, которую волонтёры благотворительных организаций устроили для жителей одного из московских ПНИ, и рассказала
The Village о том, что она увидела.

Текст и фотографии

катрин ненашева

Эпизод 1

«Как ты думаешь, дождь пойдёт? Или, может, ливанёт да перестанет? Ну, не сахарные — не растаем», — Миша ходит туда-сюда по пустой гостевой комнате психоневрологического интерната. Скоро здесь соберутся волонтёры для подготовки воскресного пикника. Что-то подобное случается в интернате редко: для вечеринки нужен повод, а поводов здесь не бывает. Все дни одинаковые, без дат и отметок.

Мише 30 или 40, а может, где-то посередине — значения не имеет.
В психоневрологическом интернате он уже семь лет: «Примерно семь, а может, и больше. Меньше тоже может быть, но в целом — одинаково, одинаково».
По вечерам Миша смотрит телевизор, качается на кровати и, когда погода позволяет, ходит гулять во двор. Здесь все так делают, если могут ходить.

Мне кажется, я где-то уже видела Мишу: улыбчивый дядька в серой футболке, любит поговорить и иногда шутит, голос чуть прокуренный, жесты резковатые, электронные часы на запястье. Когда приходишь во взрослый интернат, поначалу всегда кажется, что многих из этих людей ты обязательно где-то слышал, помнил, встречал: лица и повадки типичных жителей городов и мегаполисов автоматом монтируют кадры. Вот и Мишу я как будто уже где-то видела — ехала с ним в троллейбусе в прошлую пятницу или стояла в очереди за сигаретами в «Пятёрочке». Это был он, такой же точь-в-точь, только на свободе — в зоне «нормальности».

— Миша, извините. Рада с вами познакомиться. Извините, Миша, но как мне спросить про ваш диагноз?

— А нам не говорят, мы его обычно не знаем, — отвечает Миша, — но я свой — знаю.

Скрипит дверь. Мимо нас проходит сотрудница интерната. Её белый халат с красной полоской наводит на меня жуткую тоску, и глаз на несколько секунд тонет в углублении жёлтой обшарпанной стены.

— А я свой — знаю, — громко повторяет Миша и смотрит мне в глаза. — Средний, у меня средний! Бываю вспыльчивый, а бываю нет.

— То есть вспыльчивость — ваш диагноз?

— Да, да. Но скоро меня ненадолго выпустят, и я поеду в Крым в отпуск с мамой, я там вырос.

Где-то за стенами звенят ложки и голоса: возможно, кто-то смеётся.

— А как вы воспринимаете историю с Крымом?

— Отвратительно. Хорошо, что его присоединили к России, потому что на Украине война постоянно, по телевизору это показывают. Как-то тоже не хочется, чтобы война. Так что я рад. Мы поедем в отпуск, и мне наконец отдадут в интернате мой паспорт. Как в жизни без паспорта, вдруг понадобится?

— А можно я спою, вы не против? Я люблю петь, — в комнату заходит высокий голубоглазый парень лет тридцати, он становится посередине комнаты и затягивает: «Море-море — мир бездонный, пенный шелест...» Нравится? Меня зовут Гриша, а вас тоже Марина?

Гриша не улыбается, взгляд его скорее сосредоточенный, иногда острый.
На протянутую руку он отвечает касанием за плечо. Гриша — шизофреник, он сам так себя называет. Знает несколько языков, много читает. Когда поёт — подставляет ко рту сжатый кулак — как микрофон.

— Не так громко, ты забыл? Тихий час ещё, — одёргивает Гришу сотрудница интерната из-за спины. По расписанию после обеда в ПНИ настоящий тихий час: взрослых и при этом часто физически активных людей нужно куда-то девать, а две санитарки на каждое отделение редко успевают за всем следить, что там говорить про какие-то занятия. Поэтому в дневное время люди здесь просто сидят на кроватях, смотрят телевизор, спят. И повторяют эти действия одно за одним в бесконечной степени повторений.

Эпизод 2

— Когда я училась за границей, я работала в фастфуде, это что-то типа «Макдоналдса». Сейчас я вас всех научу делать правильные чизбургеры, — волонтёр-психолог Алёна раскладывает зелень и кунжутные булочки на широком столе в интернатовской беседке. — Как вы думаете, что входит в состав чизбургера?

— Сыр, мясо, колбаса, — сразу же откликается Миша.

— А что ещё?

— Не знаю, я этого всего не понимаю и не умею.

По словам волонтёров, фразу «не умею» жители интерната произносят часто.
На самом деле многие из них рисуют, вышивают, вяжут — просто учатся этому сами и не воспринимают свои навыки всерьёз. В ситуации изоляции и отсутствия самореализации гораздо проще соглашаться со своей навязанной необучаемостью и отсутствием талантов — а иначе совсем невыносимо.

Санитарки по очереди приводят подопечных к беседке. Готовить смогут не все. Больше всего свободы сегодня у Стёпы и его друга Виталика: они живут в другом интернате, и им удалось добиться свободного выхода. Стёпе скоро 30, и всю свою жизнь он провёл в разных учреждениях — вот его основной диагноз. Сначала Дом ребёнка, потом ДДИ (детский дом-интернат), потом Стёпу лишили дееспособности и отправили на пожизненное — в психоневрологический.
При этом в самом интернате Стёпа долгое время работал на кухне, получал тысячу рублей, не раз проходил медицинские комиссии, но, по мнению сотрудников интерната, своё отсутствие самостоятельности Стёпа продемонстрировал покупкой телевизора к себе в комнату — «чтобы смотреть футбол». Полностью освободиться из учреждения он пока не может, но возможность выходить в город считает большой удачей.

— Вас, наверное, поближе подвинуть?

— А мы не будем вам мешать?

В беседку привозят Свету и Инну. Инна передвигается на коляске, живёт в отделении милосердия и активно пользуется соцсетями. У неё была мама, но с мамой разошёлся муж, а мама разошлась с Инной, отправив её в психоневрологический интернат.

У Инны спинная грыжа — так получилось при рождении. Инна не вылезает из цветастых бабушкиных халатов, потому что другой одежды в интернате не выдают, а мама навещает редко. Только Инна может подсказать, как правильно ухаживать за Светой. Они подружки, обе самостоятельно не двигаются — попробуй здесь не сдружись. Свете 22, она не говорит — только кивает и дёргает скрюченными руками. У Светы ДЦП, она сирота. Как рассказывают волонтёры, однажды Свету разыскала сестра — «приехала, поплакала, и больше её никто никогда не видел».

Света много улыбается и выговаривает единственное слово: «Нармана». На Свету постоянно натягивают детскую панамку,  которая то и дело сваливается на лицо и будто бы служит напоминанием того, что Света есть и к Свете надо подходить — поправить панаму, вывести из темноты, потому что сама она об этом попросить никак не может. У Светы, как и у многих в интернате, гниют зубы — санитарки забывают об элементарных гигиенических процедурах: таких, как Света, лежачих и неговорящих, в отделении десяток, на каждого рук и времени опять-таки не хватает.

Инна и Света сидят у края стола — Инна улыбается и внимательно наблюдает за приготовлением чизбургеров, а Света мигает глазами, полулёжа в кресле.

— Вот, я же могу, ты только посмотри, — Саша ровными кружками нарезает огурцы. — Видишь как?

Саше уже больше 30, ростом он с 15-летнего подростка. У него ёмкий словарный запас, хорошие манеры и умственная отсталость: много-много лет назад в детском доме он не ответил на какие-то вопросы про кубики и цвета или вёл себя слишком «буйно» (так стандартно характеризуют детей в сиротских учреждениях при постановке диагноза «умственная отсталость»), за что и платит до сих пор.

— Нельзя, Саше нельзя, заберите у него нож, пусть стоит и смотрит! Пусть… пусть складывает булки, — в беседку встревает очередная сотрудница с красной полоской на белом халате. — А этих посадите на лавках, пускай ждут.

Рядом с беседкой возникает группа мужчин и женщин, укутанных в пижамно-халатные ткани. Кому только исполнилось 18, кто уже с седыми висками, кто улыбается, кто устал, кто безразличен, кто напряжён — здесь не различишь ни диагноза, ни точного возраста. Ровным рядом девушки-дедушки усаживаются на лавках вокруг беседки — им запрещают в неё заходить. Остаётся только переглядываться и ловить вспышки камеры. На внимание к себе некоторые здесь реагируют мгновенно, ведь их редко снимают, а своих фотографий кто-то не видел уже пару лет.

— Анна Михайловна, приятно, — я жму тёплую крепкую руку черноволосой женщины лет 55. Снова кажется, что мы где-то виделись — помните, столкнувшись случайно на рынке, вы вместе с моей бабушкой обсуждали очередную выходку соседей сверху, а потом, спустя месяц, вы пришли на выпускной с огромным букетом вонючих лилий к своему внуку — мы с ним выпускались вместе из школы. Вы же будете резать зелень?

— Порежу, конечно. И давай мне свои вещи, а то раскидала где ни попадя, потом не найдёшь, и что делать будешь? Внимательность — это главное: к себе и к тем, кто оказывается рядом. Всякое могут отмочить.

Эпизод 3

— Подождите, подождите! Мы ещё не едим! Осталось чуть-чуть!

За столами вокруг беседки собрались десятки интернатовцев. Руки тянутся за бутербродами, салатом, стаканами с колой. По словам жителей сразу нескольких московских интернатов, в теории их кормят примерно на 150 рублей в день, но на поверку выходит что-то около 70: «получатели социальных услуг» — а именно так официально называют жителей ПНИ — часто едят каши и булки на завтрак, обед и ужин.

— Свадьба! — кричит один из вновь пришедших по имени Антон. — Горько!

— Почему свадьба-то?

— Ну, похоже. А какие ещё бывают праздники? Свадьба и Новый год. У нас вот тоже как праздник.

— Это же ресторан! Мы в ресторане, честное слово! Большой-большой ресторан! — смеётся одна из девушек-дедушек.

Наконец стол накрыт. Все активно принимаются за чизбургеры и салаты.

— Вечеринка началась, ура! — громко говорит Антон, запивая помидор колой.

— Ребята, гляньте все сюда! Улыбочку, ну! — кричит сотрудница интерната, размахивая телефоном. — Я вас фотографирую!

Сидящие за столом одновременно поворачиваются и машут сотруднице.

— Знаете, что самое главное? Вы теперь умеете готовить как в «Макдоналдсе»! — говорит волонтёр Алена, присаживаясь за стол.

— Правда что ли? Прямо так же, как и они? — живо откликается Виталик.

По утверждению бывших интернатовцев, многие подопечные хотят и могут работать — некоторые, как Стёпа, и делают это, помогая санитаркам, поварам, уборщицам. Правда, вместо положенных четырёх-пяти часов они работают больше восьми и получают при этом 1 000–1 500 рублей, отдавая учреждению проценты от зарплаты за проживание (плюс к процентам от пенсии). Работа в городе могла бы стать для нынешних интернатовцев реальным шансом на здоровую социализацию и возвращение себе дееспособности, но программы по сопровождаемому трудоустройству подопечных ПНИ пока не продвигаются.

— Вот у кого сегодня праздник, так это у Алисы, — шепчет волонтёр Люба, кивая на низкорослую девушку в длинном голубом сарафане. — Её сегодня со мной первый раз отпустили в город, представляешь.

У Алисы бегающие глаза, фарфоровая кожа, синдром Дауна и «что-то ещё» — что именно, знают только медики и вряд ли когда-то кому-то скажут. Алиса не умеет говорить: только мычит и укает, поджимает губы и часто меняет выражение лица.

— Вообще, интернаты не должны иметь жёсткой пропускной системы, получатели услуг могут выходить за пределы учреждения. Но на деле всё оказывается иначе, и у многих здесь вообще нет возможности выйти за ворота. Для чего это делается? Скорее всего, чтобы те, кто здесь живёт, не рассказывали лишнего, не выносили какие-то истории за пределы интерната, — рассказывает волонтёр Алена.

— Ну всё, поели? Заканчивается вечеринка, давайте потихоньку собираться, — командует одна из сотрудниц в белом халате с красной полоской.

— А может, споём напоследок? Как не спеть? — отзывается голос в дальнем углу стола. — Ра-а-а-скудрявый клён зелёный, лист резной…

Песню вяло подтягивают несколько хлипких голосов, которым вторит шелест одноразовой посуды.

— Когда мы поём — это будто тишина говорит, и ничего не слышно всё равно, — машет рукой одна из девушек-дедушек и уходит из-за стола.