В современном танце известно направление квир-танго — от «гетеронормативного» оно отличается тем, что роли «ведущего» и «следующего» не распределяют по половому признаку. Про «квир-лезгинку» — нетрадиционный вариант традиционного кавказского танца, когда один человек исполняет и мужскую, и женскую партии — никто, кажется, еще не слышал.

Лезгинку со смешанными партиями исполняет художница Марина Мараева: она научилась танцу в детстве, когда жила в степных предгорьях Кавказа. Мы попросили ее показать, как выглядит квир-лезгинка — и станцевать ее в Соляном переулке в Петербурге. А также высказаться по последним невеселым инфоповодам с Кавказа: о преследовании геев в Чечне и калечащих операциях на гениталиях девочек в Дагестане.

Фотограф

Ирина Юльева

Фотографии и видео

Виктор Юльев

Марина Мараева


художница, координатор пространства коллективного использования «Интимное место»

Реконструкция танца

Я выросла в степных предгорьях Кавказа — в поселении, которое основал беглый крепостной Петр Бурлак. В XVIII веке многие крепостные бежали на Кавказ под защиту казаков или лихих людей, так что многие населенные пункты на юге России формировались  из людей, ушедших от «большого» общества. Они старались спрятать свои поселения и жили небольшими сообществами.

Я хоть и танцевала лезгинку  в юности, как положено, в кругу друзей, но понимаю, что моя нынешняя лезгинка — это реконструкция: пытаюсь достать танец из себя, обратиться через него к гению места, в котором выросла. Современный дискурс предполагает, конечно, что мы последовательно прошли и через стадию конструирования идентичности, и через критику политики идентичности, учли разновесные культурные влияния, обратный импорт традиций из метрополии и на новом витке убедились, что история все равно принадлежит победителю и наши усилия не имели смысла. Но когда танцуешь лезгинку, понимаешь, что эта практика может быть сильнее любых проблем с человеческой историей. Потому что, если смотреть широко, то это вообще попытка преодоления границ вида. Если грубо, задача танцующего лезгинку — стать орлом.

Лезгинка больше не является для меня социализирующей практикой. С одной стороны, жаль. А с другой стороны, я боюсь, что так, как мы ее танцевали — юноши и девушки вместе, динамично, с акробатикой, —  теперь уже не танцуют. Мы еще и брейкданс танцевали, и Земфиру слушали — а теперь такие новости из Чечни и Дагестана, что волосы дыбом. У меня не осталось крепких связей с людьми, которые танцуют лезгинку (хотя недавно один родственник сообщил мне, что станцевал несколько пар обуви на свадьбе — это означает, что он неплохо повеселился). Поэтому и я практически перестала ее танцевать — делаю это редко, сама для себя. Но сейчас мне хочется уделять ей больше внимания, потому что, кажется, в ней есть недостающая часть языка, идея вольности, способности жить своим умом: не надо трусить, надо быть собой, ты имеешь право решать, как тебе жить, и это право можно отнять, как полет у орла, только вместе с орлиной жизнью. Это похоже на один из пунктов Конституции США, в которой закреплено право любого стремиться к счастью. Параллель с Кавказом можно продолжить:  ведь Америка — тоже такое место, куда многие бежали от порядков старого мира, бежали строить свою утопию.


Так, как мы танцевали лезгинку — юноши и девушки вместе, динамично, с акробатикой, — теперь уже не танцуют

Костюм

Лезгинку танцуют в чем есть — например, в чем пошли в магазин или, если на празднике, в любой нарядной одежде. Со сцены же ее танцуют в черкесках.

Черкеска, лезгинка и принцип вольности — это то, что объединяет и народы Кавказа, и — еще шире — любое казачество. Мой костюм — попытка восстановить форму черкески, я использовала женское платье, купленное в Стокгольме. Для народного женского костюма юбка, пожалуй, коротковата, для мужской черкески — длинновата.

Функция искусства

Разговоры об искусстве как о гениальных произведениях-открытиях кажутся мне немного спекулятивными. Мне ближе взгляд, который понимает художников как агентов коммуникации, а произведения — как предметы, являющиеся носителями сообщений.

У искусства может быть любая функция. В том числе и, безусловно, миротворческая. Танец — это мощная социализирующая практика. Есть известное эссе Альфреда Шюца «Совместное сотворение музыки». Он пишет: сложно действовать сообща, если вы живете в разном времени. А ведь все люди живут в разном времени: кто-то быстрее, кто-то медленнее. Для того чтобы совпасть и оказаться не только в одном пространстве, но и в одном времени, можно попробовать совместно сотворить музыкальное произведение. Танец выполняет похожую функцию. Только, может быть, танцующие чуть меньше зависят друг от друга, чем музицирующие. Танцевальную полиритмию представить гораздо проще, чем собственно музыкальную.

Раздвоенность

В том месте, где я выросла и где живут мои родители, люди в среднем ориентируются на то, чтобы соответствовать центру, то есть Москве. Особенно когда предполагают, что их практики видимы для Москвы — например, в случае с парадом Победы 9 мая: это всегда как бы отправка символического сообщения от окраины к центру. Но в это сообщение внедрены пространственно-временные искажения, помехи. Потому что то, как понимают московскую повестку на окраине, отличается и от московской повестки, и от настоящего местного мироуклада. Многие люди так и живут в раздвоенности, когда повседневная жизнь у них регулируется одними правилами, а публичное высказывание, которое может услышать Москва, — другими. Все стараются оберегать свою частную жизнь.

Линии культурной преемственности в каком-то варианте пострадали, но в другом — продолжают существовать. Потому что многих растили бабушки или прабабушки, и когда пожилые женщины передают тебе свою философию, они, как правило, проговаривают два варианта: первый — официальная позиция, представляющая тебе самого себя как чистого советского человека, без истории, а второй — фрагменты подлинной истории рода.

Правовой советник

Я  адвокат, но теперь не практикую — жду, пока перестанет работать «бешеный принтер» и либо улучшится качество законов, либо то, что есть, обрастет судебной практикой. Я занималась гражданскими делами. Когда я начинала работать, заниматься уголовными для меня было уже морально невозможно: судьи выносили меньше 1 % оправдательных приговоров (сейчас — еще реже). Ведение защиты по уголовным делам требует от адвоката абсолютной решимости — готовности быть тем лицом, которое морально расплачивается за несовершенство правосудия.

У меня сохраняется адвокатский статус, но я им почти не пользуюсь. Адвокат — это правовой советник. Он должен понимать, как с точки зрения законодательства следует описывать происходящее, а также иметь возможность прогнозировать правовую интерпретацию обстоятельств дела хотя бы в какое-то ближайшее время. Но у нас, к сожалению, это невозможно: выходит слишком много новых законов, их качество часто очень низкое. Бывает, что слова в предложении не согласованы грамматически — и предложение в целом не имеет смысла. Как можно работать правовым советником в таких обстоятельствах? Сложно, и придется принимать удар на себя. Это как обслуживать мифическое сознание в засушливый год: дела плохи, а посредником между злобным божеством и сообществом оказываешься ты, просто по факту принадлежности к профессии.

Чечня

На Кавказе очень сильное квир-комьюнити. Его участники, конечно, отрицательно смотрят на перспективу выноса собственной личной сексуальности в публичное поле. Делать каминг-ауты не советуют даже международные правозащитные ЛГБТ-организации. Но объединения существуют. Есть радиостанция и множество суперактивных сообществ в соцсетях. Не буду сливать конкретные ссылки, скажу лишь, что сеть ЛГБТ-сообществ Кавказа — это одна из самых эффективных сетей офлайн- и онлайн-коммуникации, которая мне известна и в России, и вообще.

Новости про травлю ЛГБТ в Чечне — это просто кошмар. И за этот кошмар ответственны прежде всего российские власти и та пророссийская власть, которая в последнее десятилетие определяла политику региона. Для своих политических целей эти силы создали сеть нелегальных тюрем и органов преследования, которые не подконтрольны официальной системе правоохранительных органов. Политические задачи кончились, а инфраструктура осталась. В этом, я думаю, истинная причина того, что происходит, а вовсе не в том, что какие-то кавказские традиции не предполагают моногендерных отношений.


Сеть ЛГБТ-сообществ Кавказа — это одна из самых эффективных сетей офлайн- и онлайн-коммуникации, которая мне известна и в России, и вообще

Дагестан

Калечащие операции на гениталиях девочек в Дагестане — я не изучала этот вопрос глубоко, но у меня такое впечатление, что это тоже что-то новое, какая-то попытка подражать сепаратистам Ближнего Востока. В 90-е, когда я росла, на Кавказе очень популярной была реклама операций по восстановлению девственной плевы. И я помню реакции взрослых на эту рекламу — ужас, абсурд. Ведь традиция сохранять невинность до свадьбы перевелась: народы Кавказа пережили ту же самую эмансипацию в советское время и сексуальную революцию перестройки, что и все остальные.

Любителей присвоить себе власть, прикрывшись традицией, очень много: например, те же современные казаки, у некоторых объединений теперь есть даже некоторые полномочия полиции. Но в основном это ряженые, присвоившие себе традицию: люди, у которых на самом деле есть казацкие корни, как правило, не стремятся это афишировать — по крайней мере там, где я жила.