Ущемление прав ЛГБТ-людей в России не ограничивается законом о пропаганде и запретом гей-парадов. Проблемы с начальством и коллегами из-за собственных сексуальных предпочтений могут возникнуть не только в школе или госкорпорации, но и у сотрудника московского рекламного агентства. В этом убедился Роман Гауз, за год столкнувшийся с гомофобией в трех разных компаниях.

Мальчики мне нравились с детства, меня всегда к ним тянуло. Из репортажей по ТВ или обсуждений взрослых я слышал, что это что-то плохое и об этом нужно молчать. И когда у меня лет в 14 случилось сексуальное развитие, я начал понимать, что во всем этом кроется. У меня была внутренняя гомофобия, я очень долго себя не принимал и максимально старался подавлять. Только потом, когда я уже окончил школу, понял, что, наверное, могу начать искать какие-то отношения — получится не получится, хотя бы сделаю первый шаг. Влюбился в одного парня настолько сильно, что в один момент просто пришел домой и поделился этой радостью, сказал маме: «Надеюсь, ты помнишь моего друга? Он мой парень, и я его очень сильно люблю». Повисла гробовая тишина, мама резко подорвалась, в бешенстве начала выяснять, переспрашивать и закончилось тем, что меня очень сильно избили. Рассказали, что я был вообще нежеланным ребенком, что планировался аборт и так далее.

Я стал для нее тем, кем она не может гордиться, кого она стыдится, я для нее фактически умер. Это реалии маленького городка: если ты не такой, тебя будут гнобить по полной. Поэтому в 18 лет я собрал вещи и уехал к своему другу в Москву. Бросил учебу на медика. У меня был чокнутый отчим, который на протяжении 15 лет жил с нами, и все это время я его ненавидел, потому что он избивал либо меня, либо ее, не давал мне учиться. У меня случался ад и в школе — я был изгоем, хотя и очень хорошо учился. Одноклассники догадывались, меня всегда в шутку называли меньшинством, пидором. Возможно, у меня проявлялись какие-то манерные повадки. Когда я стал совершеннолетним и нашел в себе силы убежать из дома, я понял — зачем мне скрываться и быть другим человеком, если это не помогает, какой смысл, если они все равно будут относиться так? Мне это помогло адаптироваться к новой жизни, закалило. Но я всегда стараюсь найти добрых и искренних людей, составить из них свой круг общения.

Когда я стал совершеннолетним и нашел в себе силы убежать из дома, я понял — зачем мне скрываться и быть другим человеком, если это не помогает?

Мне всегда нравилось создавать что-то новое, работать с графикой, поэтому мне и нравится реклама. Работать в этой сфере я начал в 2014 году, в не самом топовом агентстве, которое стало для меня школой. Там был очень френдли-директор, который спокойно общался на эту тему. Искать что-то другое решил только тогда, когда объем работы стал совсем уж несопоставимым с заработной платой. Увидев вакансию, скинул свое резюме, выполнил тестовое задание и после собеседования начал свою работу в агентстве «А» (здесь и далее названия агентств изменены. — Прим. ред.).

Хотя забавный случай произошел еще на собеседовании: я решил посмотреть время, а на обложке телефона был отрывок французского комикса — там двое мальчиков целуются. Когда один из директоров агентства это заметил, он взял посмотреть мой телефон и спросил: «Тебе нравится смотреть, как целуются мужчины?» Я ответил: «Да». Следующим вопросом было: «И что, тебе самому нравится целовать мужчину»? Я ответил то же самое. И совершенно неожиданно для меня он сказал: «Вот именно такой сотрудник нам и нужен!»

Все было просто супер, это место оказалось мне очень близким — мегаоткрытый коллектив, куча молодых ребят, все горят идеями делать что-то новое. Я совмещал дизайн, копирайтинг и креатив. Мне нравилось отдаваться по полной, самому что-нибудь придумывать. Возможно, я как-то сильно выделялся среди всего офиса, потому что я старался со всеми познакомиться, пообщаться, на моем столе всегда была куча какого-то классного стаффа, фигурок, покемонов. Я, в принципе, был душой компании, даже организовал доставку еды на каждый день. При этом никогда никому не говорил типа: «О, посмотрите, какой я супергей». У меня просто всегда была открыта информация о себе, если я о чем-то рассказываю, то не умалчиваю о том, что мы гуляли с моим молодым человеком. В любом случае все шло хорошо.

До того момента, пока в компании не началась крутая движуха: мы закончили год с хорошими результатами, и начали появляться более крутые клиенты, уже европейского уровня. А второй директор до этого относился ко мне вроде бы нормально, но сейчас понимаю, что, наверное, скрипя зубами нормально, всегда держал дистанцию. Когда стали появляться крутые клиенты, он поднапрягся и посчитал, что я испорчу ситуацию. Клиентов стали приглашать в офис показать сотрудников, а мой стол находился в центре офиса, прямо рядом со входом, как ресепшен. Каждый раз, когда приводил клиентов, он старался как-то побыстрее отвести их от моего стола.

Первый разговор случился в 2016 году весной, меня позвала его помощница. Я думал, что это очередной разговор по поводу задержки зарплаты, но нет, темой стало то, что он видел мой фейсбук, мой инстаграм и пришел в недоумение. Он посчитал, что контент на моих личных страницах может испортить имидж компании. От него была просьба не выкладывать подобные фотографии или открытые записи, поскольку это может навредить компании. Я сказал: «Ребят, стойте, я у вас уже год работаю, до сих пор не в штате, я не подписывал никаких документов на то, что мне можно делать, а что нельзя. Должен ли я присылать на апрув свои личные мысли и фотографии? Давайте вы меня возьмете в штат, я подпишу все документы, и будем делать вот так». До сентября эта история затихла, затем она меня снова позвала и сказала, что босс выдвинул два предложения на выбор: «либо ты становишься нормальным и тихим, и мы тебя берем в штат», либо «мы сохраняем тебе зарплату, ты ничего об этом не говоришь и уходишь на фриланс». Я понимал, что если пойду скандалить, то останусь вообще без денег и рекомендаций. А если останусь работать здесь, то отношение со стороны очень изменится, работать будет тяжело. Поэтому я согласился на фриланс, старался поддерживать какие-то дружеские отношения, потому что при съемной квартире и незакрытых кредитах остаться без денег — значит вообще потерять себя.

Директор выдвинул два предложения на выбор: «либо ты становишься нормальным и тихим, и мы тебя берем в штат», либо «мы сохраняем тебе зарплату, ты ничего об этом не говоришь и уходишь на фриланс»

Но работа на дому очень сильно ударила по моему состоянию. Я привык общаться, быть открытым, а тут со временем у меня стали усиливаться панические атаки, я перестал доверять людям. Теперь каждый выход в метро — как пытка. Сошло все на то, что мне очень сложно разговаривать по телефону, я стараюсь общаться письменно. Так я проработал еще полгода, пока знакомая не пригласила в агентство «B». На новом месте я не общался ни с кем за три месяца работы, потому что в основном там всем за 40, прожженные рекламщики 2000-х годов, компания очень бюрократическая — без пропуска не выйти, учитывается, как и во сколько ты зашел и вышел. Но, видимо, кто-то нашел меня в социальных сетях: в один прекрасный день сидевшая через перегородку женщина разговорилась с другой коллегой, обсуждали ситуацию с Россией, с Путиным. И прозвучали слова о том, что зря в 1990-х отменили статью за мужеложество, потому что «такие люди ненормальные, их нужно лечить». Эта женщина произносила эти слова и смотрела ехидно в мою сторону. Я подумал: «Блин, ну это же европейская компания», — и написал эйчару. На следующий день женщину вызвали на проверку и разговор. Больше подобных инцидентов не повторялось. Работать там, правда, все равно было скучно.

Вскоре меня переманило агентство «C», там тоже молодые ребята, открытое пространство. Я подумал: «Окей, буду со всеми общаться, дружить». Но я не смог ни с кем наладить контакт, люди оказались чуть-чуть на другой волне. Я рассказывал про причины увольнения из агентства А, мне отвечали, что тут такого даже близко не может быть. Спустя месяц я начал слышать сторонние разговоры сотрудников: обсуждая клиента-гея, они смеялись и называли его пидорасом. Мне это не понравилось, я обратился к девушке, которая занималась персоналом. Она объяснила, что слово «пидорас» не является оскорбительным, а у них тут вообще свобода слова. И что, если кто-то начнет кричать «шлюхи», это не значит, что девушки должны обижаться, потому что они же не шлюхи. То есть моих претензий она просто не поняла. Подобных разговоров и смехуечков в том числе в мою сторону хватало.

Уже потом меня как-то вызвали по поводу чисто рабочего момента. Мы обсуждали мои профессиональные проступки, но под конец этой беседы арт-директор внезапно выдал: «И вообще, у тебя гейская аватарка. Смени ее. Ты знаешь, что пропаганда гомосексуализма у нас запрещена, ты нарушаешь закон, а я не хочу, чтобы сотрудник компании занимался противозаконными вещами». Я не стал отвечать, в этот момент просто переполнился презрением к человеку. Прошел буквально месяц, у компании появились какие-то проблемы по проектам, бюджет урезали, персонал начали сокращать и, соответственно, меня тоже перевели на фриланс с максимальным сокращением зарплаты. И даже учитывая, что работать я люблю, а дома еще проще, мне стало невыносимо выполнять работу для этих людей, раз за разом вспоминая их слова. Сейчас мы сошлись на том, чтобы разорвать трудовые отношения.

У меня просто накипело, потому что я побывал в трех местах и за один год смог увидеть, как относятся в разных компаниях к людям с нетрадиционной (редакция The Village не делит сексуальную ориентацию на «традиционную» и «нетрадиционную». — Прим. ред.) ориентацией. В каждой компании я знал, кто здесь ЛГБТ, и во всех случаях они либо строят из себя альфа-самцов, либо вообще просто кристально закрыты и никак не говорят на эту тему. Они боятся, что, если о них узнают, относиться будут пренебрежительно. Потому что даже в таких прогрессивных местах отношение к геям все равно скептическое, и ощущение того, что ты человек второго сорта, тебя никак не покидает.

В разных агентствах я применял разную тактику: в агентстве А я был открытым и ничего не скрывал, с коллегами у меня были хорошие отношения, люди задавали вопросы, я на них отвечал, все были позитивно настроены. Во втором месте произошел вот буквально единственный инцидент, и ничего другого больше не возникало. Просто, видимо, тот уход на меня достаточно сильно повлиял — у меня возникла апатия ко всем и ко всему. В третьем агентстве меня никто не угрожал уволить из-за моей ориентации, просто там в одном месте было собрано много гомофобов, которые этого никак не стесняются. Неадекватно относятся к тому, что у них могут быть разные сотрудники; у них есть сотрудники-геи, просто они, видимо, привыкли или терпят эту свободу слова. «Нужно относиться ко всему проще».

Моя информация в социальных сетях всегда открыта. Хотя многие говорят, что мне и рассказывать особо ничего не надо, все понятно по моему внешнему виду и манере общения. В третьем агентстве я понял: мне ничего не хочется уже доказывать, ничего говорить. Во мне все начинает замыкаться, я не хочу разговаривать с человеком, у меня наступает апатия. Хочется скрыться, забиться в темный угол и ни с кем не разговаривать. Я не хочу скандалить и ссориться. Хотя раньше я всегда пытался людям нормально объяснить, что люди равны, а проблема выдуманная, ничто тут не должно вызывать страха или отвращения.

ЛГБТ-люди очень скрытные, все молчат. В первом месте никто не знал причины, по которой я уволился. Обстановка настолько накалилась, что все наше сообщество — все молчат, боятся, закрыты. Все они будут терпеть до того времени, пока не сработают совсем уже какие-то триггеры, как у меня. Я же понял, что не могу молчать просто тогда, когда внутри меня все это скопилось, стало меня терроризировать, я понял, что не могу держать это в себе, это меня просто поедает — всему есть какой-то предел. Если человек работает хорошо, какая разница, какой он, кого он любит?

Можно подумать, что реклама — это что-то прогрессивное, но нет, на таком уровне очень много гомофобии, да и той же ксенофобии. Вам даже не разрешат в материалах использовать человека с темной кожей. Слово на «х» звучит в офисе не менее часто. Это многое говорит о людях.

Наше общество за последние десять лет углубилось в такое подземелье — все скрывают, все молчат, никто не хочет потерять место работы. Люди придумывают себе девушку или асексуальность. Меня это дико разочаровывает, не такое будущее, не таких людей вокруг я бы хотел видеть. Сила нации в единстве, а тут все друг друга ненавидят, боятся, презирают, отыскивают какие-то моменты, за которые можно уничтожить человека. Не для этого мы столько крови в истории пролили.


Фотографии: личный архив героя