10 февраля в Галерее Бронштейна пройдет концерт проекта «Затопленные песни», и это будет второй за 25-летнюю историю Иркутского ансамбля аутентичной музыки Александра Рогачевского их полноценный концерт в родном городе. С европейским зрителем коллектив встречался куда чаще, как в рамках международных фестивалей искусств, так и в больших межнациональных проектах, таких как постановка в Стратфорде на Эйвоне (Великобритания) шекспировского Макбета режиссером-авангардистом Гжегошом Бралом. По словам Рогачевского, собиравший материал для спектакля режиссер полгода слушал только их альбом «Братского острога песни». Фольклор Приангарья изучали исполнители ролей четы Макбет Анна Зубрицки и Габриэль Гавин. Иркутский ансамбль два года участвовал в постановке спектакля. В 2015 кибердиджей Thylacine включил одну из песен проекта в свой альбом Transsyberian. Осенью 2017 коллектив Рогачевского пел в Палаццо Висконти в Италии.

Фотографии

артем моисеев

«Затопленные песни» — это проект, реконструирующий фольклор сибирских деревень, расположенных вдоль Ангары и оказавшихся под водой искусственных водохранилищ после строительства четырех ГЭС по течению реки. Песенный материал Александр Рогачевский и Альбина Кинчинская собирали в экспедициях в 90-х, однако большая часть песен взята из архива, собранного в 1958 году студентами Московской госконсерватории им. Чайковского в деревнях до их затопления. Расшифрованная и прожитая — работа над одной песней, по словам Александра Рогачевского, занимает 3-4 года — аутентичная угрюмая сибирская музыка теперь выпускается в альбомах, звучит на камерных сценах, ложится в основу электронных треков.

Большая Мамырь

Мы говорим не о песнях, не о шоу, не о представлении себя: вот, я «звезда», мы полмира объездили, у нас столько наград и фестивалей, и мы готовим новый концерт. Нет. Для нас это исследование мира вокруг и внутри себя.

В 33 года, вместо того чтобы продолжить карьеру журналиста «Гостелерадио», я поехал в деревню в экспедиции, изучать и собирать песенную традицию, и там провел 90-е — я не видел этого страшного времени в масштабах страны. Но видел, как умирает деревня. Там оставались только эти бабушки. Одни. Они так ждали, что к ним кто-то придет — и просто навестить, и взять знания.

В экспедициях мы встречались с отдельными носителями традиции, к тому времени уже не было семейного и коллективного пения. Но оно сохранилось в архивах: мы узнали, что в Московской консерватории есть собранный студентами в 1958 году песенный архив деревень, находившихся в зоне затопления. И получили разрешение использовать этот материал не в научных целях — успешных исследователей у нас много, — а в практических: нотировать и петь. Так мы стали первыми в Сибири фольклористами-практиками. Мы сделали первую постановку реконструированного хоровода для российско-японского фильма «Сны о России» и поняли, что хотим реконструировать все доступное песенное наследие Приангарья.


Сибирское пение не такое яркое, как у казачества, не такое вычурное — оно на грудном резонаторе, ближе к земле, более угрюмое и такое породистое


Попали в точку: чем локальнее культура, тем она интереснее. Такая она самобытная: Большая Мамырь, село Парилово, эти крестьяне, которые 300-400 лет тому назад пришли сюда и начали обрабатывать землю, безграмотные — и что, они такие многоголосья поют?! Один академик просидел у нас час на концерте, а после этого два с половиной часа рассказывал, про что мы поем. Я таких слов не знаю: оказывается, у нас соединение ренессанса с эпохой Генделя и Баха — он, как музыкальный теоретик, это видит. Мы же все делали интуитивно. Нас спрашивают: вы же партитуры пишете, у вас у всех консерваторское образование? Конечно нет. Просто мы работаем над этим 25 лет. Тогда канал открывается, приходят знания. Я до сих пор не знаю, правильно я их использую или нет. Мы опираемся на аутентику, на звуковой архив, на свои записи из экспедиций — а там на фоне пения куры кудахчут, и только человек с абсолютным слухом может сделать идеальную расшифровку.


Мы опираемся на свои записи из экспедиций — а там на фоне пения куры кудахчут

Магнифик

Мы с Альбиной создали программу «Основы традиционной культуры с региональным компонентом» на основе наших экспедиционных и архивных записей, и 10 лет преподавали ее в экспериментальной 47-й школе, где она была введена вместо пения в начальных классах. И мы сделали ход конем: начали готовить для ансамбля девочек с 10 лет в этой же школе. Сейчас, после 25 лет работы, в них эта музыка уже вмонтирована, они это делают как должное, поют так же, как деревенские люди, естественно. Они сами уже носители.

В 2015 году французский кибердиджей William Reze (Thylacine) проехался по Сибири и записал альбом Transsyberian, куда вошла одна из песен нашего проекта в обработке. Когда мы встретились, он послушал нас и сказал только одно: «Magnifique» (великолепно — фр., прим. ред.). И он сделал это так, как услышал. Мне хотелось бы сейчас работать с музыкантами разных направлений, сделать эти песни с симфоническим оркестром, например. Но это уже продукт, это другое. Видео с нашей песней на канале Thylacine в YouTube получило 65 тысяч просмотров только в первые дни. У нас аудитории такой никогда не было. Наш зал — это 100-150 человек максимум, иначе все превратится из камерного выступления в шоу. А в традиционной культуре, пока ты не услышал живых женщин, рядом с тобой поющих за столом, ты вообще не понимаешь, о чем это.


Мы используем и колесную лиру, и скрипку. Потому что Невозможно существовать только в музейном варианте

В рамках одного концерта мы показываем разную музыку в разных формах. По законам сцены нужно развитие. Поэтому от песен протяжных переходим к причетам, затем ритмики добавляем, вводим инструменты. Многие группы на этом заваливаются: они смотрят: оранжировки хорошо идут, и начинают работать только в этом направлении. Намгар, бурятская певица, которая сейчас живет в Москве и собирает аншлаги, — умеет петь аутентично и умеет петь рок-н-ролл. И она настолько самобытна! Huun Huur Tu из Тывы — мастера высочайшего уровня. Но в тувинской культуре такого ансамблевого пения нет и в принципе быть не может — это сольная культура. И невозможен сбор инструментов — не может три моринхура играть одновременно. Горловое пение — это сольная вещь. А уж когда у них на сцене появляется гитара… Есть женская группа из Якутии, играют в четыре хомуса с электроникой — это что-то невероятное. Но это уже образ сохраненной культуры, к аутентике никакого отношения не имеет. У меня тоже есть сольный концерт под гитару, где я перепеваю эти песни, а в выступлениях ансамбля мы используем и колесную лиру, и скрипку. Потому что невозможно существовать только в музейном варианте, во мне тоже сидит художник, и это не аранжировка — это внутреннее переосмысление.

Нужно понимать, какую ты ставишь перед собой задачу. Когда ты берешь дыхание, чтобы запеть, нужно знать зачем ты это делаешь: чтобы заработать деньги, чтобы показать себя, а может во славу божию. И зритель тоже видит: этому я верю, а этот просто ряженый. Материал, с которым мы работаем, очень хрупкий.


Чтобы спеть хотя бы так, как поем мы, нужно лет двадцать учиться. Не у меня — у традиции. И у себя самого


Репетиция на горных лыжах

Сибирское пение не такое яркое, как у казачества, не такое вычурное — оно более угрюмое, на грудном резонаторе, ближе к земле. Но это такая соль, такое породистое пение. Я над одной песней работаю 3-4 года. Это процесс, который требует концентрации, медитативности, безумной любви к этому. Я катаюсь на горных лыжах в Байкальске и репетирую там. Кресельный подъемник идет наверх 14 минут, и у меня есть возможность петь – я никого с собой не сажаю, хотя некоторые просятся, но я говорю: «У меня репетиция». И там четвертый год делаю песню, сольную. Пока не решил, будет она звучать с аккомпанементом или акапельно, пока осваиваю ее, общаюсь через нее с природой и с собой, процесс это долгий.

Звучать, петь — это естественно. Это гармонизирует и соединяет с родом. Человеку нужен род. Мы сейчас без роду, без племени, потому и создаем свои деревни в Инстаграме. Выставляем там себя, показываем – таков наш нынешний хоровод.

Почему я рад этому концерту. За 25 лет творческой деятельности концертного коллектива, работы на крупнейших фестивалях в Европе — а четыре месяца назад, например, мы пели в Палаццо Висконти в Италии — до нынешней осени мы ни разу не давали концерта в Иркутске. Пели на разных мероприятиях, но свой концерт не собирали никогда. Концертная деятельность для нашего проекта — не основная. Наша задача — реконструировать песенное наследие и вовлечь в него как можно больше других людей, которые смогут осознать свой путь в нем и, если есть возможность, — передавать другим. Сейчас оказалось, что публика хочет нас услышать. Сразу договорились: не приглашаем своих. Иначе будет половина зала друзей, и мы устроим очередной квартирник. Пусть человек прочитает афишу, придет, купит билет, потратит свое время, потому что ему, как и нам, это важно. Я не претендую на то, что у меня высокое искусство, речь не об этом. Традиция не предназначена для того, чтобы ее слушать, это больше образовательный проект.


Не нужно говорить о возрождении — возродить ничего невозможно. Я думаю, сохранение — это уже предназначение


А мы — хранители этого материала. Не нужно говорить о возрождении — возродить ничего невозможно. Я думаю, сохранение — это уже предназначение. Поскольку я один из первых практиков сибирской аутентичной музыки, я не знаю, насколько хорошо я это делаю — делаю как умею. И никогда не скажу: это принадлежит мне, это я сделал, не пойте. Наоборот с радостью передам то, что было наработано за эти годы, и буду счастлив, если другие музыканты сделают лучше. Но я знаю одно: чтобы спеть хотя бы так, как поем мы, нужно лет двадцать учиться. Не у меня — у традиции. И у себя самого.