В соцсетях поднялся очередной шторм: в СМИ наперебой выходят новости с заголовками вроде «московская художница напоила гостей вином со своей менструальной кровью». Речь идет об акции 20-летней Полины Музыки, которая выставила стаканчики с вином, смешанные (или не смешанные, как теперь говорит сама художница) с генитальными выделениями на выставке «УК 148. Искусство как преступление». Проигнорировав табличку с предупреждающим текстом, посетители выпили все вино буквально за 15 минут.

О том, насколько безопасно и этично подмешивать менструальную кровь в напитки ради искусства, мы решили спросить саму художницу, а заодно поговорить с ней об общении с неподготовленным зрителем, феминизме и Павленском.

— Как давно ты занимаешься современным искусством?

— Активно современным искусством я начала интересоваться, когда училась в школе, где-то в 10-м классе. Начинала я с фотографии — снимаю лет с 12. В основном это были какие-то конформные снимки девушек, подростков в лесу… Постепенно я стала известна в феминистском комьюнити. В последнее время мне хочется отойти от фотографии (для меня это, скорее, хобби) и заняться другими медиа. Моя первая работа на выставке — перформанс в галерее «Электрозавод». Я прибила паспорт гвоздем к стене, пока девушка снимала меня на Polaroid. Потом я брала полароидные снимки и тоже вбивала их гвоздем в стену, девушка продолжала снимать, и так до бесконечности — пока кадры не закончились. Потом я выпила бутылку вина, закурила сигарету и растворилась. Перформанс назывался «18 мне уже». Он раскрывал тему взросления и обретения художественной ответственности. Основной целью было закрепить себя в художественном сообществе, показать, что я художница, я с вами и мне уже 18. Другими словами, 18 лет — это возраст, когда мы получаем гражданскую ответственность. А первая выставка означала то, что я обретаю еще и художественную ответственность.

— Говоря об ответственности художественной — ты считаешь, что в искусстве что-то может быть неэтичным?

— Для меня это важный вопрос, и в свете последней работы я задаюсь им все чаще. Точно я не могу сказать, но я вижу здесь очень плодотворную почву для разного рода экспериментов. Когда думаю об этом, вспоминается перформанс из сериала «Черное зеркало», когда художник украл родственницу премьер-министра и взамен на освобождение потребовал, чтобы политик занялся сексом со свиньей в прямом эфире. Насколько это было этично? В данном случае мы расцениваем этого премьер-министра как человека или как орудие политической машины?

— А конкретно последний перформанс с вином и менструальной кровью не выходит за рамки этичности?

— Я не знаю, как ответить на этот вопрос, потому что не знаю, с позиции кого я должна отвечать: с позиции людей, которые там были, с позиции комментаторов или со своей позиции.

— Со своей позиции, с позиции автора.

— Я связываю себя с людьми вокруг и сильно растворяюсь в публичном, поэтому сложно дать личную оценку этой ситуации. Хочется сказать, что, пока я молода, горяча и активна, можно делать все что хочешь и потом уже задумываться о последствиях. Но на самом деле я не думаю, что зритель находился в какой-то опасности. Я подтвердила в фейсбуке, что в этих стаканах находилась моя менструальная кровь, но сейчас я говорю, что я этого не утверждаю. Вот так мне хочется поступить сейчас — сказать, что кровь, возможно, была, а возможно, ее и не было. Но если она и была там, то распить ее было полностью безопасно, потому что я сдала анализы и обработала кровь. Плюс ее было очень мало, если она вообще там была. Сегодня я читала комментарий врача о том, что в случае моей акции сложно сказать, безопасна кровь или небезопасна. Случаев заражения таким путем зарегистрировано не было, а для того, чтобы заразиться, допустим, ВИЧ, должно совпасть очень много условий. То есть вероятность того, что кто-то мог заразиться, если кровь там вообще была, очень мала.

— Ты ожидала такого результата, что все выпьют за 15 минут?

— На самом деле нет, не ожидала, потому что я об этом вообще не думала. Во-первых, изначально я хотела, чтобы произведение слилось в общей массе с выставочным пространством и в идеале вообще не распознавалось как искусство. Но мне не удалось это реализовать в полной мере — я не знала, как будет выглядеть это пространство, куда мне придется ставить свою работу, как я буду раздавать листовки, и, по сути, мне пришлось все делать буквально на ходу. Выставка уже началась, я немного опоздала, начала все это разворачивать… Но это не плохо — мне нравится, когда происходят неожиданные штуки. Эту работу я считаю ситуацией, а не перформансом — тут, как и в жизни, все меняется, и мы ничего не можем предугадать. Для меня было важно сделать эту ситуацию очень лаконичной и чистой. Кто-то говорит о том, что это пошло, но сама я до конца не поняла, так ли это. Осознав, что люди так быстро разобрали вино, я естественным образом расстроилась, потому что мне хотелось, чтобы моя работа просуществовала дольше. А потом я поняла, что так оно и должно было быть, и сейчас меня это устраивает.

— А что насчет названия этой ситуации — почему «Самое лучшее феминистское искусство»?

— Это рабочее название, но я его оставила, потому что другого в голове не было. Рассказать, почему я выбрала именно его?

— Да.

— У этой работы очень много слоев. И постепенно эти слои должны вскрываться. Я, скорее, рассматриваю эту акцию как эксперимент, который все еще продолжается. И даже сейчас, в момент, когда я даю интервью или читаю новости о себе и своей работе, она продолжается. Название «Самое лучшее феминистское искусство» я выбрала, чтобы потроллить тех, кто связывает менструальную кровь с феминистским искусством. Это такая прямая, вроде бы очевидная связь, но при этом в моей работе нет ничего феминистского, и некоторые феминистки утверждают, что она, наоборот, антигуманная, потому что я сделала какое-то насильственное действие. Лично я не считаю, что это было насилие. В любом случае феминизму не нужны люди, которые думают, что менструальная кровь — это какой-то ******.

До того как я написала об этой работе в интернете, ее вообще не существовало. Ее мало кто заметил, мало кто понял. Уже потом эта работа перекочевала в интернет-поле и стала мемом, что мне особенно интересно. Кто-то посоветовал мне в интервью надавить на то, что акция унижает тусовщиков, которые приходят на выставки, не читают текстов и просто пьют винишко, но эту работу я так не расцениваю. Тут я хочу кое-что добавить, потому что мне важно немного оправдать себя. Если бы я по-настоящему хотела унизить тусовщиков, я могла добавить в вино не кровь, а мочу или пурген. И это принесло бы гораздо больше неудобств. А на вопрос о том, почему я добавила именно кровь, должна ответить не я, а зритель. Из текста, который лежал рядом со стаканами, становилось понятно, что кровь в том или ином виде там якобы присутствует. Некоторые люди это понимали и ставили стаканчики на место. К тому же, как я уже сказала, не факт, что она там вообще была. Сейчас я в некоторой степени отрицаю, что там была кровь — не потому что боюсь каких-то санкций или общественного неодобрения, а мне просто хочется мистифицировать этот процесс и посмотреть, что будет дальше.

— Получилось так, что твою работу сейчас активно обсуждают в соцсетях — другими словами, ты вышла на уровень, где ты открыто сталкиваешься с неподготовленным зрителем. Как бы ты объяснила свое творчество человеку, который не разбирается в современном искусстве? Многие, например, спросят: почему у тебя так много наготы?

— Я сталкиваюсь с этим неподготовленным зрителем каждый день. Своим главным произведением искусства считаю свой инстаграм и социальные сети, которые веду. Я не хотела бы объяснять что-то такому зрителю, потому что не люблю давать точные трактовки своим работам и мне неинтересны мысли художника о его работах. Не поймите неправильно, мне это интересно, но исключительно с позиции художника — человека, который оттачивает свое мастерство и навыки, строит художественную карьеру. В этом ключе мне нравится анализировать различные практики, тактики и прочее говно, потому что интересно, как работают художники, творческий процесс. Ну а с позиции зрителя меня это никогда не волновало — зачем мне знать смысл какой-то работы, если он может меня разочаровать? Например, кто-то считает мою работу провокацией — это его право, ничего страшного в этом нет.

— Ты писала, что ненавидишь работать. На что вообще живет российский художник сегодня?

— Да, это был пост про говно, который я удалила (смеется). (Речь шла о том, что художница продавала свои фекалии, найдя желающих через сервис бесплатных объявлений. — Прим. ред.) Я живу за счет продажи своих работ и вещей, за счет доната, но основной доход получаю от мужа, и меня это нисколько не парит. Плюс мне финансово помогают родители, потому что у них есть такая возможность. Мне немного неловко об этом говорить, но они не считают, что я сижу у них на шее, и меня это устраивает. А мужу просто нравится то, чем я занимаюсь. Он сам творческий парниша.

— Как устроено ценообразование твоих работ? Почему, например, керамический капкан продается за 10 тысяч рублей, а картина с испражняющейся свиньей — за 5 тысяч?

— Все зависит от того, сколько я получила хороших отзывов от профессионалов — естественно, я очень много обсуждаю с людьми, какой ценник мне выставить на ту или иную работу, или просто выставляю какой-то минимальный прайс. Если я чувствую, что работа смешная, интересная — например, это картина с мемом, — то я выставлю больший ценник, потому что знаю, что это более востребовано. Конкретно за капкан я попросила 10 тысяч, потому что все мне твердили, что он стоит очень дорого, а для меня 10 тысяч — это много. Картину с головой свиньи я вообще не хотела продавать, потому что она очень нравится моему мужу. Поэтому, когда мне написали, что хотят ее купить, я специально поставила ценник в 5 тысяч рублей, чтобы от нее отказались. Но тут чувак решил, что сумма его устраивает, и я подумала: почему бы и не продать?

— Выставка, на которой ты устроила ситуацию с вином, была посвящена статье УК 148 («Оскорбление чувств верующих»). Как ты относишься вообще к этой статье? Ты считаешь, что власть ограничивает художника в России?

— Мне сложно об этом говорить, потому что я не очень хорошо шарю в политике, и мне кажется, что я недостаточно много знаю, чтобы иметь свое мнение на этот счет. Но ограничения со стороны власти есть, и это, несомненно, плохо. Все мы знаем почему, нет смысла повторять одно и то же. Это интересно с той точки зрения, что чем больше у художника ограничений, тем интереснее становится художественный проект, потому что начинается борьба с режимом. Это дает вдохновение и ресурс для работы, появляются новые творческие темы.

— В следующей работе ты собираешься использовать флаг РФ. Это будет что-то политическое?

— Я всегда говорю, что мои работы аполитичны, но люди зачастую трактуют их по-другому и придают им политический окрас. Конкретно эта работа с флагом России, скорее, просто провокационная, и мне интересно понять, что со мной может произойти, если я осуществлю свою задумку. Повторюсь: для меня очень важно, как люди реагируют на мое творчество.

— Я смотрел видео, которое ты выкладывала, называется «Артхаус-унижение Полины Музыки». Судя по этому ролику и многим другим комментариям, ты довольно часто сталкиваешься с травлей в интернете.

— Да, каждый день. Поэтому, если бы я ненавидела людей, как мне говорили после этой ситуации с кровью, у меня были бы на то причины. Буллинг — это одна из тем, с которыми я работаю. Сейчас я собираю материал — делаю скрины, сохраняю переписки — и пытаюсь понять, как все это выразить и показать. Мой фрик-образ в интернете — это художественный проект, а буллинг — это его часть.

— А вот на эмоциональном уровне тебя задевают такие комментарии?

— В первый раз я с этим столкнулась, когда вышла из депрессии и у меня восстановилось здоровое восприятие своего тела. Тогда я начала постить смешные фотографии себя — когда я выглядела нелепо, некрасиво, когда мне было смешно. Я выкладывала эти снимки вперемешку с теми, где я получалась действительно красиво. В какой-то момент их начали форсить в одном маленьком паблике, смеясь надо мной. Мне было очень больно, я плакала, читая эти комментарии — для меня это оказалось настоящей травмой. Но потом я привыкла и поняла, что с этим можно работать. Вообще я особенно остро реагирую на другие, более вербальные формы оскорблений — например, когда мне присылают аудиосообщения или записывают видео. Но конкретно то видео с «артхаус-унижением» не показалось мне обидным, потому что оно очень смешное. Я очень люблю это видео, и оно дарит мне радость.

— Для тебя виральность и, как ты говоришь, мемность — это основные ориентиры. То есть образ интернет-фрика — это специально?

— Я не знаю. Не понимаю, где проходит эта граница и существует ли эта граница вообще. Точно могу сказать, что то, что я выкладываю в инстаграм, — это то, как я живу. Мне интересно, как можно интегрировать жизнь в искусство и показать, что жизнь — это и есть искусство. А виральность, мемность и все такие штуки — это просто методы, через которые я работаю, часть инструментов.

— Получается, что, пытаясь создать виральную работу, ты изначально готова к тому, что ее будут обсуждать на таком публичном уровне?

— Да, их уже обсуждают, осталось разве что на Первый канал прийти. Это делает мои работы еще более пошлыми, потому что все мы привыкли, что искусство существует для элит, а современное искусство находится в каком-то узком кругу. Некоторых людей, да и меня саму пугает, что иногда оно доходит до масс, которые с ним не знакомы или знакомы довольно поверхностно, но уже имеют собственное мнение на этот счет.

— Кажется, что последний раз художественная акция становилась крупным инфоповодом чуть ли не в 2015 году, когда Павленский поджёг двери здания ФСБ на Лубянке. Как ты к нему относишься?

— Я его очень уважаю как художника. Но интересен момент, что Павленского и, например, Pussy Riot нельзя критиковать, потому что, даже если ты критикуешь их с позиции художественной значимости, ты автоматически вступаешь на поле тех, кто ненавидит либеральный дискурс. Конкретно в Павленском меня привлекает некая жертвенность. С другой стороны, даже этот фактор может быть относительным — например, ходят слухи, что (во время акции на Красной площади. — Прим. ред.) у него был пирсинг в мошонке.

— Я читал, что ты занимаешься зином «Вонь», но публиковать его не хотят. Что это за зин и что с ним случилось?

— Это порнографический журнал, который мы делаем с Алисой Булочкиной. Людям он кажется мерзким, но мы просто считаем его ультрателесным. Алиса использует эстетику 2000-х, я — эстетику домашней порнографии и эротики. Прямого подтекста у этого нет, нам просто нравится этим заниматься, это прикольно и весело. Мы пытались напечатать этот зин, но компания, которая занимается типографией, отказала нам из-за «нарушения этических норм». Сейчас мы находимся в поисках места, где его смогут напечатать.

— Как ты думаешь, в нашем скорее патриархальном обществе акция получила бы такую громкую огласку, если бы ее сделал мужчина, подмешавший в вино сперму?

— Интересный вопрос. Думаю, что обсуждение бы последовало несомненно, но у меня сперма ассоциируется с более агрессивными штуками за счет патриархальной и порнокультуры, потому что с социальной точки зрения семя — это про мужчин и власть. Кстати, так у моей акции появляется другая коннотация: менструальная кровь — это, как и сперма, выделения из гениталий. Используя ее, я беру власть над мужчиной (хотя и это скользкий момент, ведь напиток пили и женщины), а если бы я добавила в вино кровь из пальца, то такой шумихи, наверное, не возникло бы. Это говорит прежде всего о том, что менструальная кровь в России — это табуированная тема.