Сегодня, 2 февраля, в галерее Гари Татинцяна открылась выставка Мэта Коллишоу — некогда участника важного арт-объединения «Молодые британские художники», давнего соратника Дэмиена Хёрста. Коллишоу работает среди прочего с библейскими сюжетами и темой насилия — его первая известная работа, Bullet Hole, представляет собой лайтбоксы с крупным изображением якобы простреленной головы.

The Village встретился с художником и поговорил о Брекзите, «Смерти Сталина» и о том, что объединяет картины Веласкеса и фильм «Матрица».

Текст

Степан Нилов

Про русские музеи, Брекзит и «Смерть Сталина»

— Читал, что на создание работы Seria ludo вас вдохновила картина Рубенса «Вакханалия», которую вы увидели в Пушкинском музее в 2015 году.

— Распечатка этой картины долгое время висела над моим столом. Какое-то время я даже не знал, что оригинал находится в Пушкинском музее. Вдохновившись, сделал большой зоотроп в форме канделябра. Это анимированная оргия — расставленные на работе фигуры пьют, занимаются сексом, веселятся, дерутся, мочатся и все такое. Поэтому, смотря на крутящуюся люстру под стробоскопом, вы невольно погружаетесь в эту токсичную ауру. В Москве мы также ходили в Третьяковскую галерею, провели там очень много времени — просто огромный музей.

— Подозреваю, что из самых очевидных русских художников вам могли понравиться работы Василия Верещагина — например, «Апофеоз войны» с пирамидой черепов.

— Да! Потрясающая работа. Я ее тогда в первый раз увидел, ничего не слышал о ней раньше. Насчет других вдохновений — у меня теперь есть каталог Пушкинского музея. Я его еле увез домой, он утяжелил мой багаж раз в пять. Еще в Москве я увидел много красивых натюрмортов, они меня очень вдохновляют: в начале 2000-х я сделал серию работ «Последний ужин перед казнью» — сфотографировал еду, которую приговоренные к смерти заключенные выбирают в качестве последнего желания, и стилизовал ее под испанские натюрморты.

Множество моих работ напрямую связано с историей искусств — старыми картинами, скульптурами. Сейчас, когда интернет окончательно закрепился в своей доминантной роли, мои художественные исследования получаются намного менее отфильтрованными: если раньше я искал по каталогам музеев, скажем, Парижа и Лондона, то сейчас в интернете я могу наткнуться на все что угодно.

— Одна из главных работ, которые вы представляете на выставке в галерее Гари Татинцяна, — «Альбион», проекция дуба из Шервудского леса, символ старой Англии. Говоря об «Альбионе» на лекции в понедельник (29 января Коллишоу прочел лекцию в образовательном центре «Гаража». — Прим. ред.), вы провели параллель с Брекзитом. Как вы думаете, он был неизбежен?

— Нет, вообще так не считаю. Вряд ли вообще кто-то ожидал, что это произойдет. До этого Кэмерон одержал довольно уверенную победу, так что референдум был скорее тактическим маневром, чтобы заткнуть людей, которые говорили «нам надо выйти из Евросоюза» и жаловались на иммиграцию. Он подумал: если мы проведем голосование, то большинство выберет вариант «остаться» и протестующее меньшинство наконец угомонится. Поэтому все были шокированы, когда 51 % населения проголосовал за выход из ЕС.

Сейчас мы живем в непростое время: многие недовольны, что индустриальная составляющая в Британии полностью исчезла — это касается прежде всего северных городов вроде Лидса, где люди поколениями работали на заводах. Возникает ощущение, что оттуда буквально вырвали сердце: теперь молодые ребята или заняты работой, которая им неинтересна, или вообще ничем не заняты — как результат они принимают наркотики, пьют. Поэтому материя общества разлагается. Люди начинают объяснять свое несчастье миграционной проблемой — мол, поляки лишили нас работы — и начинают мечтать о старой Англии, об этом вымышленном идеалистическом образе с упаковки хлеба или из фильмов про Гарри Поттера. Хотят вернуться в эру, которой, возможно, никогда и не было.

— Правое крыло начало набирать обороты во многих западных странах. Какую, по вашему мнению, роль в этом играют медиа и переизбыток информации?

— Да, это, конечно, очень мощный инструмент. Теперь радикальные организации становятся намного эффективнее с точки зрения маркетинга, распространения своего бренда ненависти. Интернет, к сожалению, идеальный маршрут побега для злых, утомленных людей: в виртуальном мире ты можешь быть настолько злым, насколько тебе этого хочется. Людей, которые проводят там слишком много времени, соблазняет ненависть, предрассудки. Все это — последствие общего роста безработицы, так же как и в 20–30-х, когда к власти пришел Гитлер и людям надо было найти козла отпущения, чтобы оправдать свое депрессивное существование.

— По сравнению с ранними работами (Bullet Hole и Stoned Immaculate) ваши поздние инсталляции вроде Thresholds и The End of Innocence выглядят менее шокирующими, при этом они сильно адаптированы под новые цифровые технологии. Это был сознательный переход?

— Использование цифровых технологий в моих работах проходило вместе с их развитием. В ранних 90-х компьютеры оказались новым медиумом, тогда же я начал работать с фотошопом. Он был более дешевым и эффективным средством по сравнению с пленкой — в компьютерной программе можно проводить намного больше манипуляцией с фотографией, чем в красной комнате. Цифровые технологии — это валюта современного мира. Поэтому не было никакого осознанного перехода — я просто стал более зависим от технологий.

Насчет того, что темы моих работ стали менее агрессивными — это тоже произошло само собой. Не было такого, что я как-то сидел и подумал: «Все, надо перестать заниматься этими ужасающими образами». На выставке в галерее Гари Татинцяна, например, есть работа, посвященная библейскому сюжету об избиении младенцев в Вифлееме — не самая приятная вещь. Возвращаясь к Bullet Hole и фотографии, которая легла в основу этой работы, — она на самом деле была самой безобидной из того учебника патологии, которым я воспользовался при ее создании. Дело в том, что снимок ножа в голове (берет со стола нож и прислоняет к своей голове) — это очень буквальная картина, а вот огневое ранение — намного более абстрактная вещь. Напоминает элемент дизайна.

«Albion»

— А позже оказалось, что это на самом деле не пулевое отверстие, а рана, нанесенная ледорубом.

— Да, вы правы. Я так и не прочитал описание к той фотографии. Вот в чем дело: снимок был изображен не только в самой книге, но и на форзаце. Чаще я смотрел на оборот, а там подписи не было. Но даже если бы я знал, что это рана от ледоруба, все равно подписал бы «Bullet Hole». Я читал «The Atrocity Exhibition» Джеймса Балларда — книгу, в свое время сильно повлиявшую на меня и других художников. Это работа о кошмарах конца XX века, жизни в метрополисе… о людая, живущих среди порнографии и автокатастроф, соединении плоти и стали. В этом смысле Bullet Hole — это прямая отсылка к XX веку через очень хладнокровный способ убийства. Вот вы сидите напротив меня, допустим, у вас пистолет… (Жестом показывает выстрел.) А ледоруб подразумевает физическое усилие.

— Невольно вспоминаю Сталина, который дал команду избавиться от Троцкого.

— Да, его как раз ледорубом убили! Только подумать — казалось бы, уехав в Мексику, можно скрыться от преследования Сталина, но нет.

— Вы, кстати, слышали про скандал с фильмом «Смерть Сталина», снятого вашим соотечественником Армандо Ианнуччи?

— Да, я слышал, но фильм, к сожалению, пока не посмотрел — понимаете, у меня маленький ребенок, времени мало. Но Ианнуччи — гений, люблю его работы. И что, фильм прямо запретили?

— Ну, фактически да, министерство культуры в последний момент отказало в выдаче прокатного удостоверения, которое само же и выдало где-то полгода назад.

— Я хотел скачать «Смерть Сталина» и привезти фильм в подарок всем москвичам, но не нашел его на The Pirate Bay.

— Фильм попал на торренты буквально на днях, но некоторые успели посмотреть его на большом экране.

— Это как? А вы смотрели?

— Да, у нас один кинотеатр его какое-то время показывал, несмотря на запрет Минкульта. Потом пришлось отказаться от этой задумки.

— То есть что, нелегально показывали?

— Ну, судя по всему, да.

— Понятно. Что вы сами думаете о запрете?

«All Things Fall»

— Это довольно варварское решение — то есть понятно, что министерство культуры не должно быть цензором.

— Конечно, очень тревожно, когда государственная машина пытается нас контролировать.

— При этом, разумеется, в фильме не было ничего оскорбительного. В одной из начальных сцен Сталин получает записку, в которой известная советская пианистка обвиняет его в смерти своего народа. Он начинает смеяться, у него случается приступ, он падает на пол и умирает в луже собственной мочи.

(Смеется.) Да уж, звучит не очень гламурно.

— Напомнило, кстати, вашу работу «Burnt Almonds».

— Да, фотографии мертвых нацистских офицеров. Эх, да, добавить туда мочу я не догадался — а было бы неплохо.

Я год жил в Берлине, прочел там «Faust’s Metropolis» Александры Ричи — отличная книга про то, как смерть по какой-то причине всегда преследовала этот город. Был такой русский дипломат Константин Симонов, он оказался в Берлине в момент, когда война закончилась. Симонов ходил по руинам города, смотрел на развернувшийся вокруг хаос. В какой-то момент он наткнулся на ступени, ведущие в подземный бункер. Там Симонов нашел трупы нацистских офицеров. Они знали, что советские войска уже на пороге, поэтому решили скрасить последние часы своей жизни — взяли шампанского, кучу еды, позвали жен, проституток… Устроили оргию, а потом проглотили таблетки с цианидом. Симонов ходил по темным комнатам, выхватывая светом своей лампы эти тела… Очень интересная картина, раскрывающая образ нацистской идеологии как абсолютно нигилистического, жадного и брутального режима.

Про технологическое будущее, капитализм и поп-культуру

— Возвращаюсь к разговору о цифровых технологиях и манипуляции фотографиями. Не уверен, слышали ли вы, но Vice публиковал несколько материалов о фейковом порно, сделанном с помощью нейроалгоритма. То есть уже существует приложение, которое анализирует фотографии и видео жертвы и генерирует из них маску, которую можно наложить на уже существующее видео. Конечно, люди сразу стали делать фейковые порноролики со знаменитостями, но потенциально возможностей у этой технологии намного больше. Как вы думаете, технологическое будущее — это что-то мрачное, в духе «Черного зеркала»?

— Очень интересно, но ничего об этом не слышал. На Vice, говорите? Почитаю. Насчет будущего — думаю, да, будет мрачно. Есть книга «Homo Deus» Юваля Ной Харари про то, как мы движемся к так называемому датаизму — верховной власти информации, целой религии компьютерных алгоритмов.

В нашем мире технологии уже приводят к вещам, от которых бросает в дрожь. Но, конечно, есть и позитивные моменты. Хотя я не очень оптимистичен — мне кажется, что плохие вещи в итоге окажутся сильнее хороших. Сейчас, с хакингом, компьютерами и вирусами, один безумный человек может натворить для мира больше бед, чем когда-либо. Но на самом деле я просто жду худшего в надежде приятно удивиться, если все окажется не так плохо. Ведь цифровые технологии могут значительно улучшить, например, область здравоохранения. Но тут я, конечно, не эксперт.

«Black Mirrors: St.Sebastian, Andromeda»

— Какие у вас отношения с соцсетями? В вашем инстаграме заметно, как вы используете возможность фотографировать ежедневные ситуации, но в твиттере, например, не очень активны.

— Да, я просто недостаточно времени этому уделяю, хоть и понимаю, что это очень важно. Это начали осознавать и многие галереи. Было бы здорово, если бы я смог серьезнее подойти к соцсетям — там ведь огромная потенциальная аудитория.

Твиттер завел мой ассистент, сам я там почти никогда не пишу. Еще у меня два аккаунта в инстаграме: один — для вещей из повседневной жизни, которые мне кажутся очень наглядными и одновременно грустными, другой — с фотографиями моих инсталляций. Но доступа к инстаграму у меня сейчас нет — забыл пароль, а бумажка, на которой он записан, лежит где-то дома на столе. Как видите, я очень непрофессионален в вопросах соцсетей. Но при этом постоянно сижу в инстаграме — очень затягивающая вещь. Заходишь посмотреть два поста, и в итоге 20 минут просто пролетают.

Поймите, я не такой художник, который с помощью инстаграма пытался бы создавать искусство. Мое поколение художников уже стало очень старомодным и консервативным, потому что за последние 30 лет средства коммуникации серьезно изменились.

— Насколько сильно поменялись ваши общие взгляды на искусство со времен «Молодых британских художников»?

— Не думаю, что можно шагнуть дальше писсуара Марселя Дюшана — после того, как туалет стал искусством, в концептуальном арте стало сложно придумать что-то новое. Я больше заинтересован тем, как мы взаимодействуем с современным миром через образы и фотографии — рекламу, интернет, медиа. То есть я не делаю искусство в классическом смысле этого слова.

Но при этом вы считаете себя консервативным художником?

— Да, безусловно. Мне нравятся Гилберт и Джордж. Они всегда носят хорошие костюмы, пьют чай — словом, выглядят как настоящие джентльмены, но при этом делают довольно провокационные работы. Это намного интереснее, чем когда художники одеваются как панки или байкеры, но занимаются более безопасным творчеством. Мне не нравится аффектация по отношению к понятию «художник» — это клише.

— Хотел понять ваше отношение к консюмеризму и капитализму. С одной стороны, у вас есть работа Natura Morte, довольно прямолинейное высказывание о вреде фастфуда. С другой — коллаборации с Dior и Jimmy Choo. Что вы думаете о капиталистической составляющей нашего мира?

— Я ей впечатлен. Для меня коммерческая работа — возможность узнать больше об этой индустрии, особенно когда речь идет о создании визуального образа для какого-то бренда. К тому же я бы не смог выжить как художник, если бы время от времени не занимался такой работой. В Москве представлена одна из работ, которую я делал для Галереи Боргезе в Риме — та выставка была спонсирована фондом Jimmy Choo. Многие работы, которые я делаю под кураторством брендов, даже сложно назвать моими работами, потому что в таких случаях я лишаюсь большей части контроля над креативным процессом.

Я очень заинтересован тем, как работают бренды. В молодости я часто расстраивался из-за так называемого визуального загрязнения — шел по Оксфорд-стрит, смотрел на яркие вывески Virgin Records, HMV, всех этих магазинов… Но в итоге я понял: то, чем занимаются эти бренды в бетонных джунглях, — это то, чем всегда занималась природа в джунглях обычных. Взять банан. У него очень запоминающаяся форма и цвет. Обезьяна ест банан, он ей нравится. Она понимает, что эта изогнутая форма — это определенный бренд, за которым она вернется на следующий день. Животное идет в лес, простите, испражняется там и тем самым удобряет семена фрукта, в конечном счете помогая распространению бананов. Теперь возьмем Nike с их запоминающимся свушем. Тут используется такая же сила манипуляции — вы покупаете футболку Nike. Она вам очень нравится и долго служит, поэтому вы покупаете новую. Когда вы выходите из магазина с их фирменным пакетом, вы точно так же удобряете бренд, распространяете его. Возможно, фирмы делают это неосознанно, но неизбежно приходят к этой натуральной, природной системе. Поэтому мне очень интересно работать с брендами вроде Dior и Jimmy Choo. При этом я не считаю, что безудержный капитализм — это хорошо, хоть я и приверженец свободного рынка.

А еда — это сейчас очень большая проблема в странах вроде Британии и США. Людей соблазняет ее вид — это и обыгрывают мои натюрморты, которые вы упомянули в своем вопросе. Массовый потребитель ест слишком много соли, сахара и жира, мало занимается спортом, полагаясь в основном на современные технологии. У нас в Англии это целая эпидемия. Одна из причин в том, что такую еду все время рекламируют по телевидению, везде видно эти очень красивые фотографии курицы и наггетсов. На вкус она тоже как реклама — это очень дешевый, но стимулирующий вкус соли и сахара, и сейчас у нас к нему больше доступа, чем когда-либо. Огромная проблема, и безудержный капитализм здесь — один из ее двигателей.

Насчет семплирования в ваших работах. Взять The End of Innocence — там использованы работы Фрэнсиса Бэкона, Диего Веласкеса и фрагмент из «Матрицы», как указано у вас на сайте. То есть поп-культура вас тоже вдохновляет?

— Да, и это происходит неосознанно. Я не думал: «О, совмещу поп-культуру с испанской картиной в стиле барокко». Как и многие другие художники, я полагаюсь на собственное сознание, чувство того, что будет правильным (безосновательно, просто доверяюсь инстинкту).

Эту картину Фрэнсиса Бэкона я увидел на открытке в своем кабинете. Она висела на стене за компьютером, и я постоянно на нее отвлекался, в моем сознании она как будто была анимирована — все равно что пруд с кувшинками на одноименной картине Клода Моне начал бы двигаться и отражать в себе тени покачивающихся вокруг деревьев. Я подумал: «Я смотрю на фотографию картины Фрэнсиса Бэкона, который нарисовал ее, вдохновившись фотографией картины Диего Веласкеса, который создал эту работу, глядя на папу римского, который, в свою очередь, является божьим посланником. То есть тут существует несколько этапов, ступеней, через которые проходит дух божий. Насколько мне известно, Бэкона бил отец, и это его сексуально удовлетворяло — поэтому здесь есть интересная параллель с отцовской фигурой и с тем, как мы относимся к Богу. Мы уже говорили о цифровых технологиях как новом медиуме в искусстве — отсюда и цифровая занавеска, за которой появляется и исчезает грозный образ папы римского. Она вдохновлена «Матрицей» — фактически это набор переливающихся символов и цифр.

— Что, по вашему мнению, является лучшей вещью, которую нам подарила поп-культура? Фильм, например.

— «Криминальное чтиво» [Квентина Тарантино] — достаточно массовая вещь или слишком артхаусно? Ну и «Славные парни» [Мартина Скорсезе] — это не highbrow-фильм, но там очень интересное соотношение картинки и музыки, создающее эффект настоящего погружения. Того же я хочу от своих работ — доступности и красоты.

Редакция благодарит Simple Wine Bar за помощь в организации съемки


Фотографии: обложка, 1, 4 – Юлия Спиридонова, 2 –Peter Mallet, 5, видео – Ксения Бабушкина