12 октября в прокат выходит «Аритмия» Бориса Хлебникова. Фильм про разрушающийся брак врача Олега (Александр Яценко) и его жены Кати (Ирина Горбачева) взял главный приз «Кинотавра» и собирался выдвигаться на «Оскар» от России (но комитет в итоге выбрал «Нелюбовь» Звягинцева). По просьбе The Village Мария Кувшинова посмотрела мелодраму и поставила ей свой диагноз.

Текст

Мария Кувшинова

Для режиссера Бориса Хлебникова, пять лет не работавшего в полном метре, фильм о кризисе в семье врача и медсестры на фоне оптимизации медицины стал способом преодоления собственной немоты. Источник новой энергии для него — сценарист Наталия Мещанинова, человек большого таланта и поразительной жизненной силы. И хотя оба, кажется, довольны сотрудничеством, «Аритмия», несмотря на победу в конкурсе «Кинотавра», напоминает телегу, в которую конь и трепетная лань запряжены с известным результатом.

Большой дискомфорт при просмотре доставляет уже само изображение — попадающие в кадр костюмы и декорации. Мир провинциальных врачей с его потертыми коврами, евроремонтом больничных коридоров и синей спецодеждой заранее представляет эстетическую проблему, для которой в «Аритмии» не находится решения. Похоже, была задача — избежать стилизации и украшательства, показать все «как в жизни». Но реалистичные акриловые свитеры и кардиганы, синие и фиолетовые робы врачей и цветастые халатики больных превращают фильм в эстетический аналог сериала на канале «Россия». Разноцветные кроксы медперсонала и матрешки на пижаме молодой инфарктницы — милые одноразовые шутки, не создающие единого визуального полотна. Возможно, нечувствительность к картинке — это что-то неисправимо поколенческое; 25-летний дебютант Кантемир Балагов, автор фильма «Теснота», например, хорошо понимает проблему, превращая бесформенные спортивные костюмы и облупившиеся стены в цельный визуальный текст, работающий на результат точно так же, как и драматургия, и игра актеров.

Хлебникову и его команде не удается превратить отсутствие эстетики в особый род эстетики; не похоже, чтобы они пытались. Именно поэтому из фильма постоянно вываливается Ирина Горбачева, чью удивительную красоту и пластику никак не удается вписать в непритязательные интерьеры. Мешает и то, что за образ героини явно отвечал энергичный сценарист: ее реплики иногда кажутся кусками сырой мещаниновской прозы, которые вываливаются из экрана к удивлению растерянного, как и его герой, режиссера. Открытость, обнаженность героини вступает в противоречие с замутненностью, закомплексованностью героя — они не равны друг другу, им нечего делать в одной картине.

Что держит эту необыкновенную женщину, дочь обеспеченных родителей рядом с нищим, помятым, инфантильным и вечно пьяным героем Александра Яценко? Достаточно ли написать в пресс-релизе, что именно такова — непостижима — настоящая любовь, чтобы их союз выглядел хоть сколько-нибудь убедительно? Как долго продолжается их брак? Как долго они находятся в кризисе? Сколько, в конце концов, им лет? Герой в исполнении 40-летнего Яценко в быту ведет себя как 20-летний, хотя его высокая профессиональная компетентность намекает на некоторый стаж, однако опыт брака никак на нем не сказывается. Поклонникам фильма подобное противоречивое поведение кажется особенно трогательным, на деле же и сам герой, и вообще вся лирическая линия представляются не до конца продуманными и не до конца пережеванными.

Таким же половинчатым и невнятным оказывается и социальный месседж картины, ведь есть же там какой-то социальный месседж, если в коллектив подвижников-врачей, работающих в невозможных условиях, приходит начальник-оптимизатор, мечтающий все делать по новейшим антигуманным инструкциям? Вообще, врач — ключевой персонаж и русской литературы, и нового русского кино («Морфий», «Дикое поле», «Простые вещи», «Бумажный солдат»); это точка входа интеллигента в народ, единственный легитимный посредник между разобщенными стратами. Он видит боль народа, лечит его раны и, будучи человеком культуры, может свидетельствовать об этой боли перед другими. Но «Аритмия» не торопится становиться энциклопедией русской жизни в период отказа государства от своих социальных обязательств. Череда выездов скорой — лишь набор врачебных анекдотов, герметичные эпизоды, которые никак не сложатся во что-то большее. Новый начальник не персонифицирует большее зло, он сам и есть зло, досадная помеха в работе, которая сложна и без того. (В румынском кино нулевых, которое также обращалось к теме медицины для описания посткоммунистической реальности, эта проблема решалась введением мощного религиозного подтекста: доктор Ангел в «Смерти господина Лазареску», ведущий героя в Чистилище; дьявол в белом халате, делающий подпольный аборт героине картины «4 месяца, 3 недели и 2 дня».)

Известную проблему представляет и главная, задающая настроение песня «Аритмии» — «Наше лето» группы «Валентин Стрыкало», под которую танцует Ирина Горбачева, поднимая в герое (и в нас) новую волну любви. Но дело в том, что «Валентин Стрыкало» — пародийный проект, маска, под которой его создатель Юрий Каплан поначалу записывал видеообращения к Диме Билану, Тимати и Вячеславу Малежику. «Наше лето» исполняется от имени отпускника из украинского моногородка Новая Каховка; лирический герой нарочито не совпадает с автором — это стеб (с тем же успехом сцену разрыва можно озвучивать композицией «Ты кинула» группы «Ляпис Трубецкой»). Фейковый лирический герой песни превращает в фейк и весь эпизод. И более того: смысловая доминанта саундтрека «Аритмии» обнаруживает все тот же страх прямого высказывания, попытку спрятаться за маской, которым в той или иной степени заражены все «новые тихие».

Песня «Наше лето» с ее сентиментальным синтезатором врубается в середине фильма как абсолютно манипулятивный элемент; именно против такого использования музыки в кинематографе когда-то восставала «Догма 95». Как распадающиеся отношения часто держатся на манипуляции, так и распадающийся фильм принимается отчаянно давить на все клавиши, вышибая из зрителя слезу безотказным приемом — сценой спасения умирающего ребенка. Катарсис и нарезание лука одинаково способны вызвать слезы — так ли важно, почему именно плачет аудитория, если она наконец пришла в зал и заплакала?

В контексте этого киногода «Аритмия» воспринимается как антипод «Нелюбви» — биение человеческого сердца против холода взаимного отторжения. Но, кажется, российская реальность сегодня такова, что отвращение к ближнему на экране выглядит убедительно — а все фильмы о любви шиты белыми, акриловыми, торчащими в разные стороны нитками.


Фотографии: ПРОвзгляд