Cегодня стартует ограниченный (а с 19 октября — широкий) прокат лубочной трагикомедии «Как Витька Чеснок вез Леху Штыря в дом инвалидов». Дебютант Александр Хант безвозмездно привлек в свой проект актера Алексея Серебрякова, собрал саундтрек из полудюжины музыкальных боевиков в диапазоне от «Грибов» до группы «Не твое дело», получил один из призов МКФ в Карловых Варах и даже отправил заявку в российский оскаровский комитет. Мы встретились с режиссером, чтобы поговорить об отцах и детях, грани между сказкой и реализмом и некоммуникабельности российского общества.

Интервью

ГЕоргий Ванунц

— Как вышло, что ваш дебют поддержало финансированием Минкультуры? Вы же вроде не про космос, войну или балет.

— У Минкультуры как раз основная задача поддерживать дебютное, короткометражное, документальное кино. Они вкладываются в развитие кинематографа, дают деньги на безвозвратной основе. Не могу сказать, что этих денег достаточно: в кино вообще непонятно, что делать с финансированием, потому что все упирается в деньги. Я был не единственным дебютантом, которого поддержали.

— Как вообще пришли к этому дебюту?

— Я окончил ВГИК в 2012 году, был и выпускной проект, после этого мы со сценаристом написали сценарий про тюрьму, ходили с ним по продюсерам, все никак не могли запуститься: тема неоднозначная, сложная, таких у нас сейчас боятся. Но в итоге я добрался до Федора Попова, который предложил мне сценарий «Витьки Чеснока», и я просто схватился за него.

— Почему схватились?

— Меня подкупила история... Да просто она круто написана и драматургически выверена до сантиметра! Более того, тема пересекается со мной лично — я сам вырос без отца, и вопрос отношений с ним стоял передо мной буквально в тот момент. Там было все, что мне нравится в кино, это на экран я и тащил. С одной стороны, социальная тема, с другой — жанровая, мы тянули нашу черную трагикомедию в цвета, в краски, чтобы сделать эту тему зрительской, понятной, доступной. Может, я не на сто процентов этого достиг — кажется, достиг процентов на 60. Но мы, по крайней мере, добились результата.

— А вы сами — Витька Чеснок или тот парень, которого он отправляет в нокаут в начале фильма?

— Я точно не Витька Чеснок и точно не парень, которому досталось в начале фильма. Но я вырос среди этих ребят, все это мои друзья, приятели. Сейчас как раз во «ВКонтакте» общаюсь со своим другом, который находится в местах не столь отдаленных. Более того, я перед «Чесноком» занимался тюремной темой, поэтому этот мир я знаю и изучал, а сценарист вообще знает его хорошо, у всех его героев есть прототипы. Я, может, произвожу впечатление такого интеллигентного человека, но на самом деле вырос в среде, далеко не тянущейся к просвещению, все это мне знакомо.

— Проект на тюремную тему тоже был задуман как трагикомедия?

— Мы тоже занимались жанром, но там это была остросюжетная драма про побег. Вообще, сейчас брешь между российским кино и зрителем нужно чем-то перебить. Кино должно заставлять зрителя вжиматься в сиденье — через провокацию, через жанр — что-то такое на экране должно быть. Очень сложно сейчас со зрителем говорить на киноязыке: он у нас воспитан на жанровом кино, на американском кино и сравнивает все исключительно с американским кино. И понятно, что мы находимся в какой-то пропасти, что на экранах картины другого качества, слабее сюжетно, драматургически. Эту планку мы должны поднимать — чтобы и драматургически, и сюжетно, и жанрово мы могли вколотить в зрителя хорошую историю.

Что-то такое на экране должно появиться, может быть, и сказка, и драма, и очень реалистичная картина, или фантастика, абсурд, но в ней в сущности должна присутствовать правда. То, что заставит зрителя себя и свое окружение ассоциировать с историей, чтобы он чувствовал, что это касается непосредственно его. Сейчас мы пытаемся, пытаемся найти этот ключ — истории есть, задумки есть, но на экране это пока что не воплощено в том виде, в котором это должно быть.

— Ну вот Василий Сигарев, например, снял свою вполне зрительскую «Страну Оз», но она в прокате провалилась.

— Я знаю, что судьба была непростая у проката, какие-то конфликты. С этим есть тоже свои проблемы — донести картину до широкого проката не совсем форматному кино тоже сложно. Наши прокатчики порой тоже неверно оценивают потенциал каких-то картин, «Страна Оз» как раз пример этого. Насколько мне известно, на ТВ у сеанса был достаточно высокий рейтинг. Это зрительское кино.

— Ну сейчас же Минкультуры оказывает давление на прокатчиков, чтобы показывали больше российского кино: квоты, налоги...

— У нас зачастую методы не те. Пытаемся придумать какой-то запрет, который откроет дверь, а на самом деле он еще меньше коммуникации создает. Мне кажется, самый верный способ — просто снимать больше кино, значительно больше. Чтобы молодые режиссеры имели возможность снимать кино. Потому что, как и любая профессия, наша требует постоянной практики, мы не сможем снять отличный фильм если несколько лет бездействуем. А у нас зачастую режиссер находится в ожидании продюсера, в ожидании денег, в каком-то постоянном поиске халтуры, заработка. Конечно, все это сказывается на профессии. У нас много очень чего талантливого происходит, просто за полем зрения кинотеатров.

— У вас в саундтреке собраны, кажется, примерно все хиты последних полутора лет — от Пики до Хаски. В то же время, хотя это и популярная музыка, она как-то скорее ассоциируется с московскими музыкальными фестивалями, а не с саундтреком машины омского гопника.

— С музыкой вообще сложная история, потому что изначально я хотел везде поставить фольклорную, балалайки, двигался сознательно в сторону сказки. Хотел даже ввести рассказчика, бабушку из ларька. Потом понял, что таким путем я зрителя заставлю отдалиться от этой истории, а не погружаться в героев, сообщу, что это все не всерьез, это мы придумали. И тогда я обратился к главному герою, начал выстраивать плейлист, который по идее он и должен слушать. Но мне не казалось, что это музыка столичная — очень много людей из других городов говорят мне «круто, Хаски, „Грибы“».

— Почему вы не стали делать историю серьезной, реалистичной?

— Нашей задачей было пройти по скользкой линии, вырулить в итоге в драму. Точно не было задачи создать прямо то, как оно есть на самом деле. Я сознательно хотел жанр, мы изобретали, шли на то, чтобы мир был преувеличенный, искали выпуклые фактуры. Вообще почему в Тверь поехали? Потому что не искали какого-то очень «особого» места, а хотели зайти в ту реальность, которая очень понятна, очень знакома, очень привычна, но там найти специфические проявления, больше гротеска.

— В августовском интервью вы рассказывали, что не посмотрели «Нелюбовь» Звягинцева. Так и не успели посмотреть? Я это к тому, что и у него, и у вас в кино с двух совершенно разных сторон пригодные для социальной драмы герои выглядят такими немного ненастоящими.

— Нет, я, к сожалению, вообще ничего не успеваю посмотреть, для меня волна внимания к «Чесноку» стала большой неожиданностью, до сих пор не адаптировался. Вот, думаю, может удалиться из Facebook, вообще где-нибудь закрыться и нигде не общаться, потому что время — ценная штука, и сейчас оно у меня просто расходуется во все стороны. А то, что я хочу взять, успеть, посмотреть, прочитать, — ничего не успеваю.

Я точно не набиваюсь в судьи, вообще считаю, что мы, прежде всего, коллеги по цеху, а сейчас такое время, когда нужны взаимоподдержка, объединение, мы же боремся за одно и то же. Мне не очень близко кино Звягинцева, это мое личное отношение. Было бы очень интересно посмотреть комедию Звягинцева. Вообще, на самом деле я считаю, что даже самое лучшее авторское кино — это просто очень круто сделанный жанр. Звягинцев, возможно, в эту сторону и движется.

— Вы вот сказали о необходимости контакта автора с широкой аудиторией. Как его скорее можно достигнуть — аудитория больше готова понимать себя, смеясь или через такое прямолинейное морализаторство последних картин Звягинцева?

— Точного ответа у меня нет, но есть точное ощущение, что сегодня в нашем кинематографе не возникло такого режиссера, такого фильма, которые стали бы резонансными, опрокинули бы ожидания зрителя, который приходит на российское кино. И очевидно, что такой фильм, такой кинематограф должен появиться, иначе у нас нет никаких перспектив. Что это будет — жанровая картина или очень сложная, очень провокационная, — непонятно. Мне ближе, наверное, все-таки кино, в котором есть провокация. Потому что зритель нуждается в провокации. Пусть он будет очень зол или, наоборот, нужно вызвать сильную эмоцию.

— Не боитесь, что разозлившийся зритель скорее воспримет провокацию как типичную тактику российского авторского кино?

— Ну вот я считаю, что фильм должен и это преодолеть. Такое кино у нас как раз есть — смотришь фильм, понимаешь, что и про нас, и остро. Допустим, есть фильм «Жить» Сигарева, который неожиданно был возведен в ранг какого-то недопустимого кино, хотя он в каком-то смысле даже чувственный и опирается на какие-то любовные отношения людей к людям. И он был воспринят очень остро. Кино должно и это перекрывать, чтобы зритель не оставался равнодушным. А то, что наш зритель не готов в себе видеть недостатки, а готов видеть только хорошее, это факт. И вообще, такое сейчас общество, которое не готово признаться себе ни в чем, хотя без этого не обойтись. Ну можно себя тешить какими-то сказками.

— Как вы относитесь к телевидению? «Витька Чеснок» все-таки чем-то похож на нестыдные сериалы по ТНТ последних лет, может, именно туда имеет смысл подаваться молодому режиссеру?

— Мне кажется, что есть какие-то глобальные проблемы у нас. Назову это цензурой, форматом, темой. В телевидении она однозначно присутствует: мы понимаем, что нам транслируют определенные посылы, мысли. Понятно, что режиссеры, которые заходят на сериалы, пытаются как-то вытащить историю, и есть замечательные примеры. Но у меня такое ощущение, что сейчас телевидение не допускает того, что могло бы проявить себя намного ярче. Этот формат, как и в кино, он нас жутко закрепощает. Мы пытаемся его обойти, но становимся заложниками. Что-то все-таки должно возникнуть вразрез. Должен выйти фильм или сериал, который не покажут в кино или по телевидению, но он каким-то способом пробьется к зрителям. Мы уже подошли к какому-то моменту, когда можно выстрелить и в кинематографе, и в сериалах, но не хватает какого-то ощущения свободы.

— «Витька Чеснок» — это кино про любовь или про Россию?

— Для меня это фильм про вопрос. Витька Чеснок — это тоже человек, у которого есть цель, есть прямая задача и больше он не видит ничего: вот нужно с любовницей устроиться, семью надоевшую бросить, от отца избавиться, прямая дорога. Вся эта дорога приводит его к новым вопросам — а вообще что вокруг, кто я такой и что дальше делать? В этом смысле это кино про нас сегодня, про меня в том числе. Все мы нуждаемся в более сложных вопросах.

— У вас отличия между 27-летним сыном и его отцом начисто отсутствуют, точнее, они только внешние — про кроссовки и остроносые туфли. Хотя на самом деле разница между нынешними 20-летними и их родителями больше, чем когда-либо.

— Разница в чем? Это просто другие формы. Я убежден, что мы копируем бессознательно поведение наших родителей, меняется только антураж. Витька совершает все то же самое, что было сделано с ним: он не понимает, что такое семья, что такое ребенок, у него есть кривое зеркало этого мира, в котором все виноваты и все ему должны.

— Витька — это еще и болезненный типаж мужчины в современной России: без отца, без образования, без внятной работы, без намерения вернуть кредит, без желания заботиться о семье. Что все-таки не так с мужчинами, откуда у нас так много неполных семей?

— Ну, конечно, этот вопрос и передо мной стоит. Я не знаю, откуда ноги растут, возможно, вообще нужно обращаться к истории и начинать, может быть, даже не с ВОВ, а раньше. Очевидно, что это проблема не только мужчин, но и женщин. Женщины у нас — особенные. У нас не то что мужчины капитулировали перед семейной ответственностью, но и женщины, которые в семье проявляют себя ярко, выразительно, имеют зачастую гораздо более сильный характер. Мужчины сегодня у нас, как правило, не готовы брать на себя ответственность, и требований к мужчинам нет у самого общества... У нас же нет никакого осуждения, когда в семье нет мужчины. В других странах вообще недопустимо, чтобы мужчина мог отказаться от семьи, от детей, уйти в свои дела.

Мы сегодня вообще и мужчины, и женщины прячемся от самих себя в какую-то защиту: вот мы такие консервативные, не готовы воспринимать слабости, проявление чувственности и внимания друг к другу, прячемся в эти характеры. Витька Чеснок — это не крутой парень, это парень, который все свое нутро спрятал в маску гопника, пацана, которому как бы до одного места весь окружающий мир. А на самом деле нам бы неплохо эту защиту снять, выйти, потому что у нас гораздо больше есть того, ради чего объединяться, а не наоборот.

— С женщинами у вас как-то все совсем некрасиво вышло: они там в ролях сварливых жен, корыстных сиделок и сексапильных попутчиц.

— Наоборот, я очень люблю своих героинь! Не было точно никакой такой позиции, ни в фильме, ни в жизни. У нас в принципе все герои обладают какими-то неприятными чертами характера, там и мужчины все не подарок, просто главные герои — отец и сын — единственные, кого мы как-то раскручиваем на чувства. Все остальные спрятаны в своих мирках. Все, что было до дороги, — это и был такой мир карикатурных отношений. Понятно, что такие отношения между женой и Витькой — ненастоящие, все они играют, играют жену, мужа, тещу, зятя. В реальной жизни так же происходит — вместо реальных отношений мы начинаем какие-то ролевые игры. А уже дальше, в дороге, только два героя начинают потихоньку из этого выходить.

— Всем нам нужно устроить себе роуд-муви?

— Конечно, мы все в своих четырех стенах с телевизором и с интернетом. У нас погода не самая благоприятная, чтобы встречаться на улице, но и мы не очень хотим выходить, общаться. Нужно людей призывать к этому. Самая большая проблема — мы очень мало друг с другом общаемся.

— Какое кино мечты вы бы сняли с неограниченным бюджетом?

— Думаю, что моя такая прямо совсем заветная мечта — снять кино про космос. Я человек вообще любопытный, и тема того, что есть вообще вокруг нас, за пределами и дальше — для меня самая, наверное, интересная. Мир — это возможность познавать. Я сам атеист и не верю ни в какие другие проявления, но единственное, за что в нашем мире можно цепляться и ради чего жить, — это окружающее нас. А космос — это воплощение любопытства.


Фотографии: «Стелла-релиз»