Книга недели: «Лакуна» Барбары Кингсолвер. Изображение № 1.

Барбара Кингсолвер

«Лакуна» 

М.: Corpus

Мимо необязательной — но очень хорошей — «Лакуны» Барбары Кингсолвер до обидного легко можно проскочить. Возможно, первым делом виновата в этом аннотация, аттестующая Кингсолвер как автора книги «Америка. Чудеса здоровой пищи», а её роман — как исследование «природы творчества, связи искусства и политики и механизмов массовых помешательств». Но пусть, кроме «Чудес здоровой пищи», на русский как-то ничего не перевелось, представлять Кингсолвер именно по этой книге — всё равно что рекламировать Джонатана Сафрана Фоера как автора книги «Мясо». 

Стоило бы, наверное, сказать другое: что Кингсолвер — один из самых ярких американских авторов последних лет; что вот уже 20 лет как каждая новая её книга попадает в список бестселлеров New York Times; что президентскую медаль за гуманитарные достижения вручал ей ещё Билл Клинтон и что её романы выделяются прежде всего мастерством, с которым она рассказывает современные истории, построенные на экзотическом материале, — например, знаменитая The Poisonwood Bible (1998), о семье миссионеров, переехавших в деревню в Конго, написана по истории собственной семьи. Иными словами, речь идёт об авторе, с которым непременно стоит познакомиться, пусть он и не мелькает всё время на первом плане. Тем более что «Лакуна», вышедшая на родине в 2009-м и принёсшая Барбаре Кингсолвер награду Orange — британскую премию за лучший роман на английском языке, написанный женщиной, — по праву считается лучшей её книгой.

  

Жизнь, память о которой сохранилась не полностью, — бессмысленное предательство

  

В герое «Лакуны» Гаррисоне Шеперде можно углядеть кое-какие параллели с автором: то же полудикое детство в экзотической стране (Шеперд растёт в Мексике 20-х), такая же тихая писательская слава, когда он, вырастая, возвращается на родину и становится знаменитым писателем. Возможно, великим — критики тут соглашаться не спешат, и, как и у Кингсолвер, его успех измеряется скорее количеством проданных экземпляров и восторженных читательских отзывов. Точно так же, как и сама Кингсолвер, в экзотике своего детства её герой находит образы и слова для отражения современности — так, главный роман Гаррисона Шеперда о блуждающем племени индейцев становится предупреждением об опасностях атомной бомбы. Разве что американское общество 50-х, для которого пишет свои романы Шеперд, не спешит к его предупреждениям прислушаться — и гораздо более озабочено поиском врагов в своих рядах. А кто больше подходит на роль врага, чем тихий американец с мексиканским прошлым, скрытый гомосексуалист, который ещё и не особенно торопится защищаться от обвинений в коммунистических симпатиях?

Впрочем, до этого поворота сюжета ещё надо дожить — в «Лакуне» всё происходит неспешно, и главное случается страниц через 300–400 после начала. Возможно, причина этой несуетливости в том, что герой — типичный наблюдатель, который не принимает участия в событиях, а только фиксирует их и запоминает. Именно поэтому такое значение в его жизни имеют тетрадки дневников, куда лаконично фиксируется всякое движение жизни. Пропажа любой из этих тетрадей становится потерей невосполнимой: «Жизнь людей, не подтверждённая их живым присутствием, фотографиями или дневниками, прячется по углам, точно призраки. (…) Жизнь, память о которой сохранилась не полностью, — бессмысленное предательство».

  

Американцам подавай другую версию истории:
они уверены, что камень может катиться не с горы,
а в гору

  

Поскольку герой более озабочен копанием в себе, чем участием в окружающей жизни, Кингсолвер удаётся заодно с ним пропихнуть в действие главных героев Мексики 30-х: Диего Риверу, Фриду Кало и, разумеется, замыкающего любовный треугольник Льва Давидовича Троцкого. Тут кроется опасность, которую сама автор должна прекрасно понимать: читателю давно нехорошо от растиражированного образа Фриды в её цветных юбках. Впрочем, в глазах Шеперда это совсем другие персонажи — не поп-культурные герои, а живые люди, которых он постепенно притирает к собственной жизни. Так Троцкий из какого-то непонятного советского коммуниста «Стоцкого или Поцкого, или как там его», становится «светилом», а Диего Ривера, поначалу очаровавший героя своими фресками, становится «бедной жабой Диего: теряет людей быстрее, чем успевает рисовать на стене новых». 

В любом хорошем историческом романе мы ищем прежде всего констатацию этой разницы между событиями из учебника и событиями, прошедшими катком по чьей-то реальной жизни. «Но американцам подавай другую версию истории: они уверены, что камень может катиться не с горы, а в гору». Не будучи историческим романом, «Лакуна» очень убедительно фиксирует тот момент истории, который чувствительные американцы рады бы и забыть: разведённую сенатором Джозефом Маккарти истерическую борьбу с коммунистами со сжиганием книг и публичным остракизмом. Мастерство романа, впрочем, не в этом — а как раз в том, как Кингсолвер на этом фоне создаёт не пропагандистских кукол, которыми водят невидимые кукловоды, а живых, настоящих персонажей. В конце концов, это история людей, а не политиков и времён, героев, с которыми мы и сами рады были бы познакомиться. «Он очень боялся жить, но всё же жил» — кто бы не решился применить эту эпитафию Гаррисону Шепарду к самому себе.

 

Текст: Елизавета Биргер