Захар Прилепин «Обитель». Изображение № 1.

 

Издательство: АСТ, 2014

 

 

На свой последний роман, «Обитель», Захар Прилепин потратил три с
половиной года. Это не так уж много в мировом масштабе — например,
последняя лауреатка Пулитцеровской премии Донна Тартт пишет свои книги
лет по десять, и получаются они у неё лучше, чем у Прилепина — но для писателя, который гонит на скорость колонки в глянцевые журналы он, можно
сказать, постарался. В романе почти 800 страниц и больше 40 героев, не
считая совсем уж проходных. Тем более обидно, когда колосс этот
оказывается на глиняных ногах: сам-то роман большой, скроен ладно, а мысли в нём — маленькие.

Действие «Обители» разыгрывается на Соловках двадцатых годов, в Соловецком
лагере особого назначения (СЛОН). Соловки были первым в длинной череде
советских исправительных лагерей и самым необыкновенным из них. В 1920-е
здесь вперемешку сидели все: и красные, и белые, и попы, и воры, и учёные, и артисты. Бывшие белые офицеры становились здесь вертухаями,
а артисты местного театра после спектакля выпивали с начальником
лагеря Фёдором Эйхманисом. Казалось бы, трудно придумать более
идеальное место для классического русского романа идей: пусть ходят
себе персонажи и транслируют друг другу свои разнообразные убеждения.
Но это вещание довольно быстро превращается в единый гул неразличимых
голосов. Может быть, потому, что, как говорит главный герой романа,
в условиях лагеря «выживают только врождённые чувства, <...> а представления рассыпаются первыми». Не то это место, чтобы философствовать. Но многоголосицы не получается ещё и потому, что голос автора звучит здесь громче всех остальных.

 

Закон романа гласит, что хотя бы один из героев книги должен быть
читателю симпатичен

 

Закон романа гласит, что хотя бы один из героев книги должен быть
читателю симпатичен. В «Обители» с этим плохо: людей здесь много, но
клейма в буквальном смысле слова поставить не на ком. Главный герой
романа, Артём Горяинов, встречает мир Соловков с некоторой бравадой,
отказывается быть в нём жертвой и раз за разом чудом выживает то в ссорах с блатными, то в драках с красноармейцами. Но нравственный императив, которым как-то пытается руководствоваться Артём, обесценивается тем, что сидит герой за убийство отца. Как в какой-нибудь компьютерной игре, в каждой новой сцене Артёму требуется просто выжить: и он до поры до времени искусно уворачивается и от блатного ножа, и от дрына дневального. Тягучий елей чужих речей он, впуская в одно ухо, тут же выпускает в другое — слушать Артём никого
не хочет, и правильно делает, потому что логика этого романа устроена так: кто мягче стелет, за тем больше окажется в итоге греха. А невиновных тут нет.

Разнообразие героев словно бы нужно Прилепину для того, чтобы поочерёдно вывести каждого на чистую воду. Центральный момент романа — ночь в карцере, на Секирной горе, где происходит коллективное покаяние перед возможным расстрелом и из каждого, как отвратительные насекомые, начинают лезть грехи: кто сестру изнасиловал, кто мать порешил. Но одной сценой дело не ограничивается, невиновных нет — это магистральная тема романа.

«А ведь и не одни невинные здесь собрались, верно? Всякий про себя
думает, что он точно невиновен — да не каждый даже себе признается, с
какой виной он сюда пришёл», — говорит один из центральных героев,
владычка Иоанн. Ему вторит с совсем неожиданной стороны одна из
надзирательниц лагеря, Галина Кучеренко, в своём приплетённом к роману
дневнике. «Здесь все говорят, что невиновны — все поголовно, и иногда
за это хочется наказывать: я же знаю их дела, иногда на человеке
столько грязи, что его закопать не жалко, но он смотрит на тебя совсем
честными глазами. Человек — это такое ужасное», — по-девичьи ахает она.

Героиня тут почти одна, да и та вмонтирована в роман самым
странным образом. Как и вся концепция «невиновных нет», персонаж
Кучеренко нужен, чтобы противопоставить его всей западной либеральной
традиции. На Западе, вспомним «Чтеца» Бернхарда Шлинка,
женщины-надзирательницы лагерей появляются в романах и фильмах как
символ «банальности зла», напоминая о том, что винтиками страшной
нацистской машины были самые обычные, нормальные люди. Такое
повседневное зло становится ещё страшнее для обывателя, ведь уберечься
от него почти невозможно. Но поскольку идея невиновности жертвы у
Прилепина отсутствует, то и лагерное начальство у него, наоборот,
очеловечивается за счёт всеобщего скотства.

 

Получите! — как будто вопиет он своим романом. Выкусите! Вы на самом деле сволочи, хуже тех, прочих

 

Происходит занятная штука, своеобразный, скорее всего, не запланированный автором перевёртыш смыслов. Единственный здесь, о ком автор пишет чуть ли не с восторгом, — это начальник лагеря Фёдор Эйхманис. «Он так точно, так убедительно жестикулирует», — восхищается Эйхманисом Артём, думая, что будь он на войне, ему хотелось бы такого офицера. А автору видится в начлагеря что-то «молодое, почти пацанское» — для Прилепина с его культом мужского братства, кажется, и не существует большей похвалы. Весь роман Артём выслушивает призывы обратиться к Богу от местных соловецких батюшек, но так и не обращается. Но в прилепинском мире, где каждый, будь он заключённый или охрана, является сосудом всякой мерзости, место Бога не остаётся вакантно — его занимает начлагеря Эйхманис, как будто возвышающийся над своими неразумными детьми. Он и говорит с библейской интонацией обиженного божества: я, мол, дал им свой театр и возможность играть антисоветского Рахманинова, а они не понимают, не ценят. Как и ветхозаветный Бог, Эйхманис полуприсутствует во всех событиях: его почти никогда нет на авансцене, он всегда где-то в глубине, но показательным образом самый кошмар начинается, когда он в отъезде, то есть не присматривает. Этот поворот от нарочитого безбожия, от протеста против религии до поисков абсолюта в ближних рядах так же вырастает здесь поперёк самого романа, как и последовательное утверждение, что «каждый человек носит на дне своём немного ада: пошевелите кочергой — повалит смрадный дым» внезапно обрывается финальным «человек тёмен и страшен, но мир человечен и тёпел». Такое ощущение, что автор теряет управление собственным текстом и тот несётся поперёк замысла, прорастая, куда хочет.

Иными словами, какую фактуру просрали. Хорошее в прилепинском романе,
конечно, есть. Например, этот прыткий галоп, с которым действие скачет
вперёд, не отвлекаясь на лирические отступления. Но отсутствие
глубокой мысли за поверхностной сменой кадров оказывается для этой
книги критичным. Настоящей движущей силой романа становится
страстное желание автора показать дулю либеральной интеллигенции,
изобразить Соловки как место, где все её герои предстают в самом
неприглядном свете, выявить своих национал-предателей. В какой-то
момент на страницах даже появится сам автор, чтобы сообщить, что пусть
он не слишком сильно любит советскую власть, но её особенно не любит тот
тип людей, которых он ненавидит.

Получите! — как будто вопиет он своим романом. Выкусите! Вы на самом деле сволочи, хуже тех, прочих. Какие там двадцатые, никакого духа времени, всех героев как будто одолжили из сегодняшнего дня. Когда Артём вспоминает, как до лагеря интересовался новым романом Горького или что мама на обед приготовила, он ничем не отличается от сегодняшнего столичного хипстера.
Когда Эйхманис переживает, что его не понимают, он спорит, скорее, со
своим, гораздо менее комплементарным, чем роман, образом в «Википедии».
Как бы то ни было, в попытке всех обличить сама книга оказалась утеряна. Политический запал ей ни к чему, а мироустройство требует ответов на вопросы гораздо более сложные, только о них, в пламени своей ярости, автор и подзабыл.

 

ТЕКСТ: Лиза Биргер