В 2017 году поэт и мэр Екатеринбурга Евгений Ройзман выпустил две новых книги — сборник «Стихи 1984–1996» и книгу рассказов «Икона и человек». The Village попросил прозаика и литературного критика Романа Сенчина прочесть сборник прозы Ройзмана и рассказать о своих впечатлениях.

Текст: Роман Сенчин

В издательстве «АСТ» выходит интересная серия — «Личный архив». Среди авторов и героев — а это в некоторых книгах совмещается — люди известные: Дмитрий Лихачев, Януш Корчак, Виктор Цой, Анатолий Найман, Георгий Гурьянов (барабанщик группы «Кино»), Фрида Вигдорова (та, что вела стенограмму суда над Бродским). И вот недавно в серии появилась книга Евгения Ройзмана под названием «Икона и человек».

Сюжеты, а не рассказы

Жанр включенных в сборник произведений определен как рассказы. Конечно, рамки литературных жанров нынче предельно размыты, десятистраничные тексты называют романами, а двухсотстраничные — рассказами, но все же хотелось бы заметить, что не все достаточно короткое и лаконичное стоит называть рассказом. В сборнике Евгения Ройзмана соседствуют и собственно рассказы, и явно дневниковые заметки, и байки, и откровенно интернетовские посты. И в данном случае вполне можно было обойтись без указания, к какому именно жанру относятся составившие книгу произведения. А можно было назвать их — сюжеты.

Остановился на проблеме жанрового определения потому, что читателя нужно воспитывать, показывать, что такое повесть, а что роман, что рассказ, а что стихотворение в прозе. В литературе, как и в живописи, о которой Евгений Ройзман немало пишет, тоже существуют свои каноны. Возможный аргумент, что здесь рассказ выступает в первоначальном значении — как изустно переданная история или ситуация — вряд ли может быть принят. Впрочем, интонация устной речи здесь слышится, но это скорее прием, иногда нарочитый, утрированный.

Личный архив в общий доступ

Ройзман — человек известный, публичный. Это для литератора и плюс, и минус. Плюс в том, что определенный круг если не читателей, то почитателей у тебя есть, и сколько-то экземпляров книги будет раскуплено, появятся отзывы. То есть книга не останется незамеченной. Минус же такой: как ни пытайся найти новый стиль, разделить себя, автора и своего героя, читающий все равно видит тебя, слышит твой голос.

Автор «Иконы и человека», правда, разделить героя и автора не пытается, нового стиля повествования не ищет. Может, это и честно, но опасно. Представим человека, не знающего, кто такой Евгений Ройзман, но открывшего эту полезную, нужную и, пусть не сразу, но увлекательную и затягивающую в себя книгу. Такой человек наверняка после нескольких страниц придет в недоумение: где происходит действие? Что это за Верх-Нейвинск, Исеть, Реж, улица Крауля? Кто все эти Доросинский, Женька Кондабаев, Андрюха Урденко, Андрюха Павлов, Салават, который появляется в нескольких рассказах, но ни его физиономии мы не видим, ни о роде занятий не узнаем? Кто такой вообще герой рассказов, чем он занимается, что за приемы у него, что это за Изоплит?

Не стоит думать о читателе — обычном, скажем так, массовом читателе, а не о почитателе — слишком хорошо. Что он полезет в интернет узнавать биографию автора и его персонажей, географические названия, топонимы и так далее. Такой читатель, скорее всего, захлопнет книгу, не дочитав, и отбросит с негодованием. Объяснять автору нужно: пусть не подробно, но хотя бы в двух словах. Иногда Ройзман это делает, и получается у него отлично. Вот пример: «У меня была помощница Ольга Казимировна, очень спокойная и структурированная женщина». Эти два прилагательных создают целый портрет.

Что говорят читателю такие, к примеру, предложения: «В следующие выходные мы с Андрюхой, с моим отцом и Саней Ляным сплавились по Режу — от Колташей до Режа»; «Еду я по Крауля в сторону города. Смотрю, на углу Крылова стоит пожилой человек»; «Мне надо было с утра поехать в деревню. А наши в это время начали работать в Быньгах, и я решил выехать пораньше, заскочить в Быньги, оставить парням деньги на продукты и через Невьянск уйти на Реж». Зачем герою нужно ехать в деревню? Кто такие «наши» и что у них началась за работа? И так далее — вопросов тьма.

К сожалению, эти вопросы, а также нередкая стилистическая небрежность (редактора в выходных данных я не нашел) отвлекают читателя от тем и смысла текстов. А почти каждый из них несет и смысл, и посыл, а то и мораль. У автора богатейший жизненный опыт, дар замечать, общаться, размышлять. Конечно, может появиться аргумент: книга вышла в серии «Личный архив». Но архивные материалы к публикации, как правило, готовятся, снабжаются комментариями. Конечно, сноски сборник Евгения Ройзмана испортят, но легкие, художественно выполненные комментарии, в ткани текста не помешали бы.

«Дочка» и недоуздки

Вообще поражаешься расточительности автора книги. Сколько у нас литераторов, обладающих способностью хорошо, качественно писать — и которые не знают, о чем писать. Они выпускают пустые книги, написанные красивыми фразами. Прочитаешь толстенный роман, а потом сидишь и думаешь: и о чем это было? И чем профессиональнее литератор, тем непрогляднее получается пустота. Литераторы, как правило, опасаются окружающего мира, очень неохотно разговаривают, боятся событий, перемен. Они предпочитают прятаться в своих кабинетах и выдумывать. Евгений Ройзман участвует в жизни активно, но, видимо, чтобы писать подробно, по-настоящему глубоко, у него нет времени. Он сам признается, что у его альтер эго четыре телефона в карманах, которые постоянно звонят.

Сейчас содержимое сборника «Икона и человек» в абсолютном большинстве — это сюжеты, а не готовые произведения литературы. Это конспекты рассказов и повестей. А сюжеты, конспекты, даже отличные, трогают куда меньше. В книге есть несколько сильных текстов, лаконичность которых не оправданна: «Недоуздок», «За поворотом», «Он приедет», «Гостинец», «Рассказ», «Семка», «Не прогоняй его!», «Никола», «Подлинная история», «Председатель». Но меня лично пробрало от одной короткой вещи, пристегнутой зачем-то к тексту под названием «Ресторан». Провел исследование и обнаружил, что это отдельное произведение — «Дочка».

Цитата

«Товарищ мой — серьезный парняга, всего в жизни повидавший. Оставалось ему до конца срока где-то два месяца. Жена приехала на длительную свиданку. Хорошая девка. Восемь лет его ждала. И вот, перед самым концом срока, написала ему, что беременна. А он очень хотел ребенка. Девочку хотел. И обрадовался. А когда освобождался, его все парни встречали. И жена. И он отвел ее в сторону, и спросил: „Ну как?“ А она покачала головой: „Да нет, задержка просто. Показалось“. Он расстроился было. Но быстро забыл об этом. Потому что нет на свете сильнее праздника, чем день освобождения.

И вот прошло несколько лет. И он поднимался к себе домой, на пятый этаж, где они жили с женой в маленькой хрущевке. Поднимается он по ступенькам, думает о своем. И вдруг на четвертом этаже чувствует, что его кто-то за мизинец держит. Смотрит, а это маленькая девочка в белом платьишке рядом с ним топает. Идет, пыхтит. Как все детки, ставит сначала одну ногу на ступеньку и приставляет к ней другую. Он удивился и говорит: „Ты кто?!“ А она говорит: „Папа, ты что, это же я, твоя дочка“. Он перехватился — маленькая теплая детская ладошка в руке. Наклонился, посмотрел на нее, спрашивает: „Как тебя зовут?“ Она покачала головой и говорит: „Никак“. А они уже поднялись на пятый этаж. И она остановилась перед дверью. Он говорит: „Пойдем, зайдем!“ А она покачала головой и говорит: „Я к вам не пойду. Вам самим места не хватает“. И пошла вниз. А он хотел побежать за ней. Ослаб разом. Сел на ступеньки, смотрит ей вслед и тронуться не может. И сидел так, пока Ленка не вышла из квартиры. Он сидит и молчит. Она положила руку ему на плечо: „Саня, ты чего?“ А он ей вдруг говорит: „Ленка, а ты перед тем, как мне освободиться, аборт сделала“. Она помолчала и говорит: „Прости, что не сказала. Уверенности не было. Дрогнула. Какой ребенок? Самим места не хватает“».


Остается надеяться, что у Евгения Ройзмана найдется время стать настоящим прозаиком — поэт он замечательный. Ведь проза о нашей сегодняшней жизни очень нужна, и ее крайне мало.