The Village продолжает рубрику «Любимое место». В ней интересные горожане рассказывают о своих любимых местах — и если раньше это были только бары и рестораны, то теперь герои могут выбрать любые близкие им точки в Москве, Санкт-Петербурге и Екатеринбурге. В новом выпуске —солист группы «СБПЧ» Кирилл Иванов, который 8 апреля в Москве и 15 апреля в Санкт-Петербурге представит свой новый мини-альбом «Выброшу голову — пусть думает сердце!», рассказал о том, за что любит Патриаршие пруды и почему вернулся жить в Санкт-Петербург.

Фотографии

Сергей иванютин

О Патриарших прудах

С тех пор, как я перестал жить в Москве и стал два-три раза в месяц приезжать сюда, я полюбил ее намного больше. Когда ты растешь в Санкт-Петербурге, ты привыкаешь, что все время фоном у тебя много красивых зданий, ты ими окружен. И это как раз все, что в Москве почти целиком уничтожено, сломано, раздавлено.

Вторая зима — обычно довольно мрачное время в Москве для человека, который переехал из Петербурга. А Патриаршие пруды — это район, который как будто вырван из города, он такой цельный и красивый. Я жил здесь лет пять на Малой Бронной, мы снимали квартиру с друзьями. Я переехал в Москву после учебы в Санкт-Петербурге, меня позвали работать на НТВ. Это еще было не то НТВ, как сейчас, не совсем стыдное: там работал Андрей Лошак и куча других моих товарищей. Переезд сюда был логичным шагом и так же логично я вернулся потом обратно.


Патриаршие изменились в худшую сторону: этот район стал застегнут на все пуговицы, богатые люди строят здесь свою резервацию

Здесь много мест, существующих десятилетиями. За 20 лет до того, как я стал жить на Патриарших, моя мама училась здесь недалеко в Литературном институте. И тогда я приехал к маме сюда на месяц, мне было лет шесть. На Малой Бронной работало кафе «Гриль», куда ходили все студенты Литературного института. Меня взяли в это кафе подрабатывать, потому что там все знали маму. Я убирал стаканы и помогал, а мне за это давали небольшие деньги. Лучше всего мне запомнилось, что там готовили кофе на турке, и однажды я высыпал себе на живот раскаленный песок. Тем не менее какие-то деньги я там заработал, а через 20 лет вернулся жить на Малую Бронную.

Патриаршие — это довольно самобытный район. Мне нравится в нем ощущение какого-то советского фильма 80-х. И с помощью красивых вывесок, дорогих квартир, новых бордюров все равно не удается залакировать это советское детство. В железных урнах, скамейках и аллее здесь есть какое-то обаяние — ощущается такой чистый перестроечный город, как Минск. Два года назад тут был ресторан (кажется, «Павильон» называется) с советской едой — пельмени, борщ, пирожки, сало, водка. Вот там было довольно вкусно.

Из классных вещей, что здесь есть, — переделываемый музей Булгакова. Довольно сложно не сделать такой музей пошлым, как кафе «Мастер и Маргарита» здесь на углу. «Мастер и Маргарита» — это ведь настолько любимая миллионами книжка, хотя я вообще не фанат Булгакова. (Про Москву мне больше нравятся «Роман с кокаином» Агеева или «Циники» Мариенгофа.) В Киеве на Андреевском спуске есть музей Булгакова — вот он невероятно скучный и пошлый, там все вещи, которые и так на поверхности еще и проговорены. В Санкт-Петербурге мой любимый музей — это Эрмитаж. Ну и нельзя не быть фанатом Кунсткамеры — это супермузей, он такой захватывающий, в нем столько загадочности, таинственности и мальчикового интереса, это музей про приключения.

В Петербурге есть чем-то похожее на Патрики место недалеко от мастерской моей мамы у «Технологического института». Там есть ровно расчерченные улицы, известные по мнемоническому правилу «разве можно верить пустым словам балерины», — Рузовская, Можайская, Верейская, Подольская, Серпуховская и Бронницкая. Район этот называется Семенцы. И там возникает ощущение, что ты не в Петербурге, где много народа и туристы ходят, а будто ты в совершенно другом городе, не очень многолюдном и при этом очень комфортном, европейском.

О понаехавших

Я сам знаю некоторых людей, которые говорили про «саранчу» и «шариковых» (речь идет о материале-дискуссии «Как вернуть мир на Патриаршие пруды: спорят Гафин, Ливси, Асс и другие соседи», где местные жители назвали приезжих «саранчой» и «шариковыми». — Прим. ред.), но не понимаю их. Мне кажется, что сейчас Патриаршие изменились в худшую сторону: этот район стал застегнут на все пуговицы, богатые люди строят здесь свою резервацию. Когда я жил здесь, он уже становился таким, но все равно была куча бездельников и не было разговоров о «шариковых», не запрещали местам работать после 23:00. Такой чопорный, мещанский образ жизни, когда все рано закрывается, мне не интересен.

Разговоры про понаехавших — это просто бытовое хамство, снобизм и неправильно подобранные слова. Я сам понаехавший. Город, он живой, он меняется, он не может быть законсервирован. В этом смысле Петербург уже настолько прекрасен, что там ничего не сделаешь, можно только сохранить, что есть. Из-за того что такая мощная культура позади, мало что можно сделать сейчас. Поэтому Петербург довольно сонный город — просто ему ничего не надо, там уже все есть.

О переменах

Есть какие-то вещи, которые стали в Москве очень классными, во многом благодаря Капкову. Но история с плиткой... У нас в Петербурге было то же самое десять лет назад. Там тоже все стонали от плитки — от того, какая она кривая, как на ней скользко и как это бессмысленно сделано. Сейчас в Москве обратно убирают велодорожки — нет никакой последовательности в действиях властей (на самом деле велодорожки не убирают, но власти отказались от создания новых велодорожек в 2017 году, хотя в январе заявляли о планах проложить велополосы на 23 улицах столицы. — Прим. ред.). Конечно, восторга это все не вызывает. Но то, что случилось с парками, с театрами, — это супер.

Когда были митинги, я не смог пойти на них, потому что ехал в «Сапсане» из Москвы в Санкт-Петербург. Я думаю, что митинги имеют смысл: это единственный способ как-то повлиять на власть, каким-то образом продемонстрировать ощущения от всего происходящего. Ничего, кроме радости и тревоги, то количество подростков, которое туда пришло не вызывает. Этого же никто не ожидал, и вдруг выходит огромное количество людей — это здорово. Чем это обернется, никто не знает. Если мой сын захочет выходить протестовать лет через пять, я не буду запрещать.

Я вернулся потом жить в Петербург, потому что устал в Москве, стал проводить больше времени с сыном и больше заниматься музыкой. Петербург — это город, в котором почти нет денег, и в этом есть как минусы так и плюсы. Например, если ты хочешь открыть заведение, то в Петербурге это сделать проще: вся аренда намного дешевле, чем в Москве, — неспроста там так много баров.


в Москве больше подростков и молодых людей с деньгами. В Петербурге с этим сложнее, но многие москвичи приезжают на выходные туда, чтобы веселиться

О своих заведениях и музыке

Открывая клуб «Танцплощадка», бар Mishka и ресторан «Общество чистых тарелок», мы с компаньонами ориентировались только на то, чтобы нам самим было интересно и нравилось — никогда нельзя угадать, чего другие хотят. Ресторан — это такое дело, в нем очень много благодушия, каких-то мечтаний, ожиданий, их мы старались свести к минимуму.

С баром Mishka мы сделали один сезон в Москве, и все. Чтобы открывать что-то постоянное на другой площадке, надо здесь жить. Если бы у нас было подходящее помещение, мы бы им занялись. Но мне кажется, у нас был суперсезон, куча народа нас посетила. Mishka в Петербурге до сих пор отлично работает. С московским баром они, наверное, отличались по публике, потому что в Москве больше подростков и молодых людей с деньгами. В Петербурге с этим сложнее, но многие москвичи приезжают на выходные туда, чтобы веселиться.

Я был в Mosaique и во всех клубах, что там рядом с «Танцплощадкой» на Конюшенной площади. Но «Танцплощадка» — чуть-чуть про другое. Она про радость, веселье, танцы и беззаботность, а в техно-клубах, как правило, много серьезных разговоров про миссию, и там немножко другой тип веселья. Электронная музыка всегда развивалась благодаря двум вещам: усовершенствованные музыкальные инструменты и наркотики, их доступность — эти вещи напрямую связаны. Но вообще мне очень нравятся молодежные движения, любые субкультуры, потому что они несут в себе внутреннюю свободу. Здорово, что сейчас есть куча молодых людей, которые снова определяют себя через музыку. Рэп — это самая независимая и живая сейчас музыка в России. Но мне очень не хватает классной русской поп-музыки, как Майли Сайрус, Lorde в мире — такого у нас вообще нет. Из электронщины мне очень нравятся ребята из Казани PTU, я фанат Афекса Твина.

Последним EP мы закрыли определенный период в жизни группы. Нам интересно делать штуки, которых до нас не было и которые мы сами до этого не делали, не только в музыке, но и во всем вокруг. Мы стараемся быть какой-то неуловимой и узнаваемой штукой, чтобы каждый релиз отличался от предыдущего, чтобы нас нельзя было одним образом маркировать: это хип-хоп или буги-вуги. Так у всех моих любимых групп и артистов — Pixies, Beastie Boys, Animal Collective, Агузаровой, Пугачевой.

У меня ощущение, что наши лучшие песни мы еще не написали. Следующий альбом «СБПЧ» будет более электронным — это все, что я пока могу о нем сказать.