14 мая в Стокгольме прошёл 61-й по счёту конкурс песни «Евровидение» — соревнование, за которым традиционно следит вся Россия, даже несмотря на его репутацию конкурса, имеющего мало общего с актуальной музыкальной повесткой. Россию в этом году представлял Сергей Лазарев — он занял третье место, уступив вторую позицию конкурсантке из Австралии Дэми Им, а первую — украинке Джамале с песней «1944», посвящённой депортации крымских татар в 1944 году.

Чтобы разобраться, почему конкурс «Евровидение» из года в год продолжает оставаться самым популярным музыкальным конкурсом в России, насколько адекватно он отражает положение дел в поп-музыке и влияет ли всё-таки на его результаты политика, The Village посмотрел и обсудил шоу вместе с музыкальным критиком Артёмом Макарским и специалистом по массовой культуре Оксаной Мороз.

Текст: Анна Чесова, Настя Курганская

Участники дискуссии

Оксана Мороз, кандидат культурологии, доцент отделения социокультурных исследований РГГУ и Института общественных наук РАНХиГС

Артём Макарский, музыкальный журналист

Настя Курганская, старший редактор раздела «Развлечения» The Village

Анна Чесова, шеф-редактор The Village

Финал целиком

Курганская: Что вообще вы знаете о нынешнем «Евровидении»?

Мороз: Во-первых, шоу юбилейное — «Евровидению» исполнилось 60 лет. Во-вторых, в нынешнем году изменили правила голосования. И в-третьих, на конкурсе снова выступает Австралия — уже второй раз это неевропейское государство отправляет на состязание своего представителя.

Макарский: В этот раз «Евровидение» проходит в Швеции, а Швеция сейчас по многим причинам — главная для мировой поп-музыки страна. Кроме того, именно для нынешнего конкурса при помощи шведов написано большое количество песен. Ещё здесь с показательным номером выступит Джастин Тимберлейк, для которого новую песню написал швед Макс Мартин — таким образом, Тимберлейк отдаёт должок шведской поп-музыке. А нашему конкурсанту Сергею Лазареву текст песни для «Евровидения» помогал писать человек, который раньше работал с шведской группой Ace of Base. Вообще, над текстом работали аж два жителя шведского Гётеборга.

Мороз: Очевидно, будет много цитат — и музыкальных, и текстуальных, и визуальных. Ведь это юбилей, и здесь должны быть цитаты. О, смотрите, начинается проход моделей с флагами стран-участниц.

Макарский: Это похоже на шоу Victoria's  Secret.

Мороз: Но с учётом шведского дизайна. Мне очень нравится, что они показывают здесь внутреннюю кухню — это такое обнажение приёма. Сперва мы видим, как работали техники, как создавалось шоу, как готовились к выходу участники. И вот теперь мы наблюдаем, что из этого получилось — артисты совершают первый проход по сцене. Это комплиментарное отношение к публике, приближение к ней человека, который будет выступать на сцене, который рождает невероятную эмоцию. Это очень круто.

Макарский: Это ещё и очеловечивание всего процесса.

Мороз: Да, очеловечивание, абсолютно точно. Причём всех, кто это делает.

Чесова: Пока не зазвучали песни, давайте поговорим вот о чём. Хотелось бы понять, почему страна, которая условно конфликтует с «гейропой» на уровне официальной риторики, с таким рвением отправляет на европейский песенный конкурс своего артиста, так тщательно к этому готовится, вкладывает в это такие деньги. Особенно интересно, что «Евровидение» — конкурс, где особенную роль всегда играли представители ЛГБТ-сообщества. Мы же — страна с упором на традиционные ценности, по крайней мере официально, и от нас здесь выступает отнюдь не группа «Любэ».

Макарский: Да, такой Джордж Майкл от нас приехал. Мне кажется, это во многом чисто музыкальная традиция. Если помните, Алла Пугачёва в 70-х выступала на международном конкурсе «Золотой Орфей» в Болгарии, а в 80-х — в Сан-Ремо в Италии. В каком-то смысле сегодняшнее «Евровидение» продолжает традиции песенных конкурсов, которые у нас любят ещё с советских времён. Более того, мне кажется, что сегодня «Евровидение» начинают серьёзнее воспринимать и другие страны. Да и по сценографии видно, что этот конкурс больше не фрик-шоу, это весёлый карнавал. Да, не без иронии, но не позволяющий себе совсем уж дикий эпатаж: в последнее время количество эпатажных участников заметно снизилось.

Мороз: Ну да, группу Lordi мы уже не увидим. Впрочем, у меня есть ещё одна версия, которая в меньшей степени связана с музыкальной индустрией как таковой. «Евровидение» — это мегашоу, которое выступает эрзацем международного конфликта. Мол, вместо того, чтобы воевать, давайте лучше посостязаемся в умении петь. В этом смысле «Евровидение» очень похоже на Олимпиаду. Выступить на таком мероприятии для России — значит получить возможность не только порадовать жителей внутри страны, но и утереть нос «им там». Именно поэтому мы посылаем на конкурс не какого-то посконного персонажа, а человека, ассоциирующегося скорее с той повесткой, которая была до 2014 года. Это Сергей Лазарев, который, как все тут недавно вспомнили, называл Крым украинским, который любит животных — он ведь владеет компанией «Пудель-Штрудель», выпускающей тортики для собак. Этим мы демонстрируем, что можем выиграть. И если мы выигрываем, значит, мы лучше всех. Если же проигрываем, то, естественно, нас засудили: во всём виновата политика, судьи куплены, ну и так далее. Получается, у нас нет никакой возможности проиграть, мы всегда в выигрыше.

Макарский: На самом деле выступление Лазарева на «Евровидении» — это ещё и красивая история личного подвига. Если помните, он когда-то хотел участвовать в конкурсе в составе группы Smash, но отправили «Тату», а потом Юлию Савичеву. После этого он говорил, что уже перегорел и не хочет участвовать. Потом заявлял, что, если подвернётся подходящая песня, он подаст заявку. Позже подходящая песня появилась — её кстати, тоже написали шведы, — но выбрали Диму Билана, который в итоге поехал на «Евровидение» и победил. И Лазарев снова отрёкся от конкурса — несколько лет Филипп Киркоров, который напрямую связан с отбором на «Евровидение», уговаривал певца поехать. И вот опять появляется песня, благодаря которой Лазарев понял, что может победить. И он согласился.

Мороз: Выходят ведущие в лучах софитов. Девиз конкурса в этом году — «Come Together», и они произносят вдохновляющую речь. Снова реверанс в сторону публики.

Макарский: И, конечно, классическая шутка о том, что «Евровидение», по сути, это гей-конкурс.

Мороз: Любопытно, что они упоминают сложный период, в котором сейчас находится Европа. Ведь, как и любое мегасобытие, этот конкурс должен быть изолирован от любых военных столкновений. Мол, у нас тут праздник, карнавал, так зачем вспоминать о грустном. Но здесь ведущие сделали на этом акцент — причём сразу, в самом начале, когда внимание зрителей ещё не сконцентрировано на номерах артистов.

Laura Tesoro — «What's The Pressure» (Бельгия)

Макарский: Сейчас мы видим первый ролик-представление артиста. Это девушка из Бельгии. Вообще, эти ролики играют важную роль, они много говорят не только о самом участнике, но и о стране, которую он представляет.

Мороз: Да, бывают два типа роликов-представлений для «Евровидения»: когда делают акцент на человеке и когда делают акцент на стране. Конкретно тут мы видим первый вариант: нам подробно показывают девушку, но догадаться, что она именно из Бельгии, довольно сложно. Вот участник — неважно, откуда он, любите его таким, какой он есть. И я не уверена, что так будет везде. Думаю, что по этим роликам легко оценить уровень коллективной репрезентации каждой страны-участницы.

Макарский: Заиграла первая песня, и мы слышим такой классический позитивный дженерик-поп. Это удачный трек для начала шоу — он очень эмоциональный и энергичный. Мол, поехали. Очень много тропов из диско, постоянно появляющийся тамбурин.

Gabriela Gunčíková — «I Stand» (Чехия)

Мороз: И вот уже следующая песня. Здорово, что они меняются с такой скоростью: не успел один выступить, как уже пошёл следующий. Чтобы не заставлять аудиторию ждать. Перед нами участница из Чехии.

Макарский: И здесь уже совсем другая музыка, другая сценография. Если первый номер был в стиле диско с активной подтанцовкой, то здесь на сцене стоит один человек и всё внимание зрителя сконцентрировано на нём. Кроме того, это не энергичный трек. Вообще, мы уже можем начинать говорить о современных тенденциях в поп-музыке, которые «Евровидение», безусловно, перенимает. Если авторы предыдущей песни шли по стопам Фаррелла Уильямса и его трека «Happy», то эта песня — практически Адель. Драматичная песня про любовь. Соответственно, какая тут подтанцовка? Просто немыслимо.

Douwe Bob — «Slow Down» (Нидерланды)

Мороз: Теперь представляют третьего участника — он из Нидерландов, парень с татуировками. Кажется, это уже не первый человек с татуировками сегодня, которого мы видим. Забавно, что вещи, которые раньше были маргинальными, теперь абсолютная норма даже на «Евровидении».

Макарский: Песня в духе Mumford & Sons. Или таких обезжиренных One Direction. Мне кажется, тут у каждого трека можно будет найти более известный аналог.

Мороз: Это та самая цитатность, о которой я говорила чуть раньше. Любите диско? Пожалуйста. Любите драматичные песни в стиле Селин Дион? Пожалуйста. Любите Mumford & Sons? Пожалуйста. У нас есть всё, на любой вкус и цвет. Это в том числе обусловлено тем, что оргкомитет «Евровидения» борется с так называемыми соседскими голосованиями — когда дружественные страны голосуют друг за друга просто потому, что они дружат. Поэтому организаторы делают большую ставку на зрительское голосование. А чтобы люди голосовали, нужно, чтобы им понравилось, чтобы они увидели в номере что-то знакомое и любимое. Отсюда все эти цитаты.

Макарский: По первым номерам особенно хорошо видно, что «Евровидение» всё ещё следует старым поп-музыкальным тропам. Я буквально сегодня утром дочитал книгу Джона Сибрука, и вот там говорится, что сейчас припев в песне должен начинаться как можно раньше, чтобы артист не потерял зрительского внимания. Вокруг нас сейчас очень много поп-музыки, и мы привыкли, что припев в песнях действительно начинается быстро. Поэтому работающие по старым лекалам авторы треков для «Евровидения» нас немного разочаровывают. Многие песни нам не нравятся, они кажутся затянутыми и скучными.

Мороз: C другой стороны, «Евровидение» во многом работает на аудиторию, которую дигитальная инклюзия не так глубоко затронула. Это довольно консервативная публика — толерантная, но консервативная. И эта публика не находится на острие культурных изменений, поэтому хорошо воспринимает подобное музыкальное повествование.

Francesca Michielin — «No Degree Of Separation» (Италия)

Макарский: А вот мы слышим первую песню не на английском — конкурсантка из Италии поёт на итальянском. Если мы зайдём в какую-нибудь тратторию, где играет местное радио, мы примерно это и услышим. Понятно, что таким образом Италия демонстрирует свои песенные традиции, но мне кажется, что это заведомо проигрышная стратегия.

Hovi Star — «Made Of Stars» (Израиль)

Макарский: Ну это такой Сэм Смит. И если вспомнить выступление Смита на последней церемонии «Оскара», то израильский певец поёт гораздо лучше. Что, в общем, несложно.

Poli Genova — «If Love Was a Crime» (Болгария)

Мороз: Нам представляют участницу из Болгарии. И уже можно говорить, что в этих роликах мы почти не видим демонстрации традиционных семейных отношений. В основном участников показывают одних или с друзьями. Мол, «Евровидение» — это молодёжный конкурс.

Макарский: Это же почти Гвен Стефани, послушайте. А ещё это вполне могла бы быть песня Филиппа Киркорова.

Мороз: Кстати, да. Он бы здесь, возможно, смотрелся даже уместнее.

Макарский: При этом ударные модные. То есть мы опять видим, что «Евровидение» пусть очень робко, но использует самые современные наработки поп-музыки последних лет.

Курганская: Однако все эти песни всё ещё легко представить звучащими со сцены в каком-нибудь 2007 году.

Мороз: Песня называется «Если бы любовь была преступлением». Смотрите, во время танца она сделала такой жест, который отсылает к «Thriller» Майкла Джексона. Забавно. Это такие почти незаметные цитаты, которые вряд ли можно уловить, если специально не вглядываться. С другой стороны, и музыка, и движения отсылают к формулам, которые стопроцентно сработают.

Frans — «If I Were Sorry» (Швеция)

Мороз: На сцене мальчик из Швеции. Это местный любимец. И у него потрясающий клип на эту песню.

Макарский: Знаете, почему Швеция такая сильно поп-страна? Потому что у них очень легко записаться в музыкальную школу, и таких учебных заведений очень много по стране. Таким образом, уже с детства местные жители приобщаются к музыке. Даже здесь, в этом ролике-представлении, нам об этом подробно рассказывают.

Мороз: Высокотехнологично, развито, доступно.

Макарский: Судя по именам авторов, эту песню опять же писали шведы, что, конечно, логично. Всегда, кстати, интересно посмотреть, с какой песней выступает страна-победительница предыдущего года. Это хороший трек, но Швеция как будто говорит нам: «Второй раз подряд мы победить не хотим». То есть это классная ненапрягающая песня, но не более того.

Мороз: При этом мальчика, которого мы видим, очень любят в Швеции. Это реверанс в сторону публики, особенно молодой.

Чесова: Он очень просто одет, как и другие участники мужского пола. Если женщины все как одна в блестящих платьях, то мужчины в кроссовках и джинсах, заметили?

Мороз: Сексизм, как обычно.

Макарский: Впрочем, ничего нового.

Jamie-Lee — «Ghost» (Германия)

Мороз: О, это забавная девушка из Германии, которая позиционирует себя как веган и большой поклонник корейской культуры.

Макарский: Тогда хотелось бы услышать в её песне намёки на кей-поп.

Мороз: В её ролике-представлении очень мало того, что называется джерманис, то есть нет ничего про саму страну. Здесь мы видим демонстрацию мультикультурности. Поэтому мне кажется, Артём, что вы не дождётесь того, чего хотите.

Макарский: Явно. Эта девушка сама работала над текстом песни, но музыку к ней написали другие люди. И вот они, видимо, сделали ставку на привычные форматы, на то, что может сработать на «Евровидении». Но видно же, что эта артистка могла создать что-то действительно эксцентричное. А как мы знаем хотя бы благодаря «Бурановским бабушкам», эксцентрики вполне могут занимать высокие места на этом конкурсе — если, конечно, они действительно очень эксцентричны. Наши бабушки вот были вторыми.

Мороз: Мне кажется, здесь ещё и насилие над артистом, потому что номер ей как будто не подходит. При этом она является представляющим Германию человеком. Потом все претензии будут к ней, ведь претензии всегда к тому человеку, который стоял на сцене, а не к тому, кто готовил его номер.

Макарский: Это вопрос к состоянию поп-культуры. Есть певица Кеша — её заставляли петь песни, которые она петь не очень хотела, и сейчас она разорвала контракт с продюсером. Здесь мы видим схожую ситуацию: человек явно делает не совсем то, что ему хочется. Это поп-музыка.

Мороз: Это не просто фрик, это за гранью добра и зла. Здесь то, что никакими конвенциями и даже желанием нарушить конвенцию нельзя объяснить.

Макарский: Она как будто одета в токийском стиле хараджуку. Думаю, именно на него ориентировались при выборе наряда.

Мороз: Тогда песня должна быть совсем другой.

Курганская: Забавно, что вот мы видим совсем неформатную женщину, а мужчины пока все на одно лицо.

Michał Szpak — «Color of Your Life» (Польша)

Макарский: Это медитация. Немного нью-эйджа.

Курганская: А вот и первый неформатный мужчина.

Мороз: На самом деле более чем форматный. Он как будто играет в Дюрера. У него прекрасная мушкетёрская бородка, и тут сложно не уловить маскулинности.

Макарский: Ой, это же почти группа «Любэ». Послушайте: «Даваай за жизнь, давай, брат, до конца...»

Мороз: Впрочем, если мы посмотрим на уровень развития инфраструктуры в Польше, в том числе медийной, то увидим, что их мощности просто не сравнимы с мощностями первых экономик Европы. Не сравнимы и с Россией. Поэтому неудивительно, что они выпускают на конкурс что-то такое. Если посмотреть телевидение Восточной Европы, оно тоже отстаёт лет на 15.

Макарский: В то же время в плане женской поп-музыки Польша поспевает за нынешними тенденциями, что очень хорошо. И подпольная электроника у них на высоте. А в этом номере они решили выдать классическую песню для «Евровидения». На сцене при этом как будто потерянный участник шведской группы Army of Lovers, и у шведов это, видимо, должно вызывать ностальгию.

Dami Im — «Sound of Silence» (Австралия)

Мороз: Итак, Австралия.

Курганская: Почему, кстати, в «Евровидении» вообще участвует Австралия? Это, кажется, самый популярный вопрос в соцсетях.

Макарский: На самом деле это уже второе участие Австралии в конкурсе. Очень долго эта страна просто транслировала у себя на телевидении каждый конкурс, и он стал невероятно популярным среди австралийцев. Настолько популярным, что Австралия попыталась в него ворваться. В 2013 году, во втором полуфинале, показывали короткий ролик о том, почему Австралия любит «Евровидение». В следующем году снова во втором полуфинале от Австралии приехала участница, которая выступила вне конкурса. А в 2015 году Австралия приехала уже на правах полноправного конкурсанта. Правда, тогда обговаривалось, что это будет первый и последний раз. Но вот мы снова видим Австралию. И, кстати, Австралия — не единственный неевропейский участник «Евровидения». Например, Израиль — тоже неевропейская страна, но она входит в Европейский вещательный союз, который организует «Евровидение». Далеко не все страны в нём — европейские, но они могут принимать участие в конкурсе.

Мороз: На «Евровидение» вообще приезжает некоторое количество стран, которые с геополитической точки зрения больше принадлежат к азиатскому региону. Взять хотя бы Россию. Здесь не то чтобы попрание конкурсных традиций, а скорее движение в сторону согласия. Встаёт вопрос о том, насколько мы привязываем национальное к территориальному.

Макарский: Конечно, не хотелось бы говорить о колониальности. Мне кажется, что евроидея становится чем-то иным. Вот есть жанр «евродэнс», в котором работает, например, Леди Гага — она через продюсеров и тех, кто пишет ей песни, сильно связана с Европой. И таким образом Европа расширяет свои музыкальные владения. То же самое и с Австралией.

Мороз: Это интересно. В своё время, годах в 70-х, в интеллектуальных кругах стали говорить о том, что существует европоцентризм и ориентализм — это когда внутри Европы любого человека извне воспринимают в лучшем случае как квазиевропейца, а в худшем — как совсем неевропейца, чужака. Здесь мы видим обратное. Как будто с исключительно благими намерениями и под красивым лозунгом «Come Together» происходит экспансия европейского влияния. И все, кто пишет песни для «Евровидения», должны либо принимать внутренние правила игры, либо выступать строго в национальном жанре, рискуя выглядеть фриками. С точки зрения этики и национальной философии это большая проблема. По сути, мы видим сегрегацию, которая прикрывается красивыми картинками и зажигательными песнями. «Евровидение» позиционирует себя как свободное от политики шоу, но на самом деле в него вписано очень много политических смыслов, которые зачастую не улавливаются из-за яркости всего происходящего.

Ещё обратите внимание, что австралийская певица родом из Южной Кореи. Очень интересное получается смещение.

Макарский: Вообще, интересная песня. В плане голоса это чистое «Евровидение». И трек нельзя назвать устаревшим — то, что Австралия участвует в конкурсе только второй раз, ей помогает. У страны нет собственной истории на «Евровидении», она выступают со свежими силами.

Minus One — «Alter Ego» (Кипр)

Мороз: Мы наблюдаем какой-то зомби-апокалипсис. Забавная ситуация: выходят люди в рок-антураже, а поют что-то невероятно попсовое.

Макарский: У них даже, кажется, гитары не подключены.

Мороз: Да неважно. Зато есть барабанщик.

Макарский: Почему-то эти ребята не усвоили урок, ранее преподанный на «Евровидении» группой Lordi: если ты рок-музыкант, то просто сыграй рок.

Donny Montell — «I’ve Been Waiting for This Night» (Литва)

Мороз: Кажется, впервые в презентационном ролике мы видим семью артиста. Нам показывают мужа, отца, да ещё и спортсмена — всё при нём.

Макарский: Литва же славится своим баскетболом, так что спортивный бэкграунд участника выглядит очень органично.

Курганская: Мне кажется, это такой Сергей Лазарев времён группы Smash, то есть до расцвета сольной карьеры. К тому же — представитель традиционных ценностей.

Макарский: Скорее это Влад Топалов.

Мороз: От песни прекрасный оргазмический эффект, но она грустная. И абсолютно академическое с точки зрения «Евровидения» визуальное сопровождение.

Nina Kraljić — «Lighthouse» (Хорватия)

Мороз: Представительница Хорватии выглядит нетривиально, но всё же вполне традиционно феминно — если закрыть глаза на короткую стрижку. В её номере слышны вариации национального пения.

Макарский: Да, у неё очень интересная манера исполнения. Она следует традициям исландской поп-музыки — достаточно вспомнить Эмилиану Торрини, например. Ещё у хорватской артистки привлекающий внимание акцент, ещё и этим её выступление захватывает.

Мороз: Но вот номер визуально перегружен. Как мне кажется, создаётся ощущение «too much». Не обязательно было обвешивать её, как ёлку.

Сергей Лазарев — «You Are the Only One» (Россия)

Макарский: У Лазарева взгляд человека, который говорит: «Меня уговаривали несколько лет».

Мороз: «И вот я согласился».

Макарский: Мы говорили о цепляющих слух приёмах в современной поп-музыке. И песня Лазарева построена с их использованием. Благодаря небольшому переходу мы не заскучали, а вот уже и припев.

Мороз: Не очень понятно, как сделан этот номер, какая-то магия. Профессионально работает человек, вся сценография просчитана до мелочей.

Макарский: Это как компьютерная игра. Номер уже сравнивали с Super Mario.

Курганская: Пока это объективно самый яркий номер.

Мороз: С технической точки зрения — да. Артист на сто процентов отрабатывает шоу, и номер как раз рассчитан на такой огромный зал.

Чесова: Пока Лазарев отрабатывает, хотелось бы обсудить эволюцию персонажей, которых Россия отправляла на «Евровидение» в разные годы.

Мороз: Определённо, мы отказались от артистов, которые олицетворяют собой пресловутые традиционные ценности. Где Сергей Лазарев и где традиционные ценности.

Чесова: Здесь, мне кажется, мы пытаемся пустить пыль в глаза, пытаемся понравиться, показать, что мы умеем быть как Европа — даже без европейского сыра и европейского хамона.

Мороз: Мы не пытаемся, мы показываем. Пытались бы, если б номер был некачественный, артист плохо пел. А здесь мы видим профессионала. Он отлично понимает контекст, он на своём месте. А то, что сама по себе Россия не очень коррелирует сейчас с европейскими ценностями, которые олицетворяет Лазарев, так это демонстрация двойных моральных категорий людей, принимающих решения.

Чесова: То есть нам важнее понравиться им, чем следовать официальному дискурсу?

Мороз: Нам важно быть там, важно выиграть любой ценой. Мы за ценой не постоим.

Макарский: Важно и то, что это Сергей Лазарев. То, что он до сих пор не участвовал в «Евровидении», странно для всех, в том числе и для самого Сергея Лазарева. Когда взяли Диму Билана вместо Лазарева, Максим Фадеев, который сидел в жюри, сказал, что у Лазарева была на сто процентов европейская песня. Здесь тоже абсолютно европейская песня.

У нас есть пунктик насчёт «Евровидения»: нам нужно выиграть. И на самом деле Россия лидирует среди тех стран, которые оказывались в пятёрке лидеров по итогам конкурса. Мы уже восемь раз туда попадали (третье место Сергея Лазарева в 2016 году увеличило эту цифру до девяти. — Прим. ред.) из пятнадцати. Это хороший показатель.

Мороз: Если посмотреть на наш нынешний номер, то хорошо видно, как профессионально выросла команда, которая этим занимается. Послушайте, как он поёт. Тут очевидно не только желание понравиться, но и демонстрация возможностей, которые потом можно выставить как недооценённые. Мы ведь никак не можем определиться, с кем мы — с Европой или Азией. И на разных площадках и для разных видов коммуникаций нам нужно цепляться за любую возможность сойти за своих. «Евровидение» — отличный способ. И, с точки зрения политиков, здесь мы можем обойтись малой кровью, потому что это медиа, развлечение.

Макарский: Песня на самом деле не то чтобы очень запоминающаяся. Но важен номер в целом. Россия подаёт себя как технологически продвинутую страну. Известно, что всякие технологические новшества у нас достаточно быстро приживаются. Да, песня могла бы быть более запоминающейся, но сценически номер поставлен безупречно. Ведь «Евровидение» — это конкурс, который мы смотрим. Россия хорошо понимает, что нужно сделать картинку. А картинка у нас идеальная.

Чесова: То же самое было и с сочинской Олимпиадой. Тогда все признали, что мы сделали отличное шоу.

Макарский: И так же было с «Евровидением» в Москве. Каждый раз публика, особенно либеральная, сомневается, получится ли, но в последние годы получается. Конечно, потратили много денег. Но картинка на должном уровне.

Мороз: Это забавно. Получается, что во время подготовки публика начинает переживать о том, что у нас всё плохо, мы ничего не умеем, обязательно будем хуже всех. Это сомнения в собственных силах. И пока они распространяются, все друг с другом ссорятся. А потом получается хорошее шоу, все сливаются в экстазе — это хороший способ консолидации. Люди временно перестают бросаться друг на друга с криками «Либераст!», «Ватник!». «Евровидение» — отличная площадка для примирения общества на уровне развлечения. Мы развлекаемся все вместе, и это позитивная стратегия. Что важно — она требует меньше усилий, чем выстраивание качественной внутренней и внешней политики, культурной или социальной политики.

Jamala — «1944» (Украина)

Макарский: Это песня о депортации крымских татар.

Мороз: То, что они сделали, на самом деле ужасно. Украина выбрала рыдательный формат. В конкурсе они единственные, кто сделал песню на политическую тему в свете того, что недавно было столетие геноцида армян, до этого отмечалось 70-летие окончания холокоста. Они выбрали тему, прикрывшись тем, что это не современность. Но тем не менее с точки зрения политики такой песне не могли не дать первое место. Это абсолютно нивелировало неполитическую ценность этого конкурса. Разговор даже не о том, что она плохо пела или что номер плохой. Я против репрезентации травмы в песне. Песней можно рассказывать о травме и о её последствиях и не зарабатывать при этом денег напрямую. А можно это делать и зарабатывать деньги, символический капитал и прочее. Здесь одна страна поставила остальные в двусмысленную позицию: если вы даёте нам приз, то вы ставите на себе крест как на неполитическом мегасобытии, если вы не даёте, то тогда вы оскорбляете нас. Это шантаж.

Почти повторяется история с последней Нобелевской премией по литературе, только с учётом того, что Алексиевич не писала книжки, чтоб на этом специально заработать. Ей дали приз. Разумеется, нашлись люди, которые говорили: «Господи, эта рыдательная литература, сколько можно уже, давайте перейдём к другой форме мемориализации». Здесь же это очевидным образом сделано специально.

Здесь есть ещё один очень важный момент. Создатели конкурса говорят — давайте объединяться, забывать про тёмные времена и столкновения, мы все вместе. И тут в конкурс заявляется человек, который говорит: нет никакого забвения. У нас есть что вам припомнить. А если вы нам не дадите приз, то мы вам ещё потом припомним. Вообще вы помните, что мы стремимся в состав ЕС? Вы должны к нам трепетно относиться, потому что из-за того, что мы к вам стремимся, вся заваруха и произошла. В результате получается жест шантажа, от которого никак нельзя отказаться. То, что Джамале дали первый приз, демонстрирует, что все призывы «объединиться вне политики» не работают, они лицемерны. Европа тоже выставила себя в данном случае мыслящей двойными стандартами.

Представители России уже сказали, что Украина проиграла, потому что непонятно, на какие деньги она будет делать шоу в следующем году. И непонятно, поедет ли Россия на Украину выступать. На уровне драматургии конкретного мегасобытия победа этой песни — это круто. Но в долгосрочной перспективе это очень большая проблема. Хотя номер сделан хорошо, певица прекрасна. Всплывают вопросы политического характера, которые демонстрируют, что и её тоже подставили. Вопрос о её дальнейшей карьере тоже встаёт очень остро. Она же вряд ли пойдёт, как Руслана, на Майдан.

Макарский: Вообще, украинцы в моей френдленте отмечают, что с экономикой у них сейчас действительно не то чтобы всё хорошо. Наверное, сравнение будет слишком громким, но нечто похожее происходит сейчас в Бразилии с летними Олимпийскими играми, которые просто могут нанести коллапс стране, если действительно пройдут.

При этом нужно отметить, что, кроме Джамалы, есть ещё певица Онука, у них над звуком работает один и тот же человек. Она в этом году написала песню «1986» про чернобыльскую катастрофу. Обращение к своей истории сейчас витает у них в воздухе.

Мороз: Чернобыль в этом случае интереснее. Он не то чтобы нейтральнее, просто о нём меньше говорят. Кроме того, Чернобыль коснулся всех. В той же Скандинавии есть зона поражения. Это можно было сделать европейской проблемой. Не советской. А здесь получился номер про постсоветское, про нашу актуальность. В этом смысле повествование гораздо острее. Тут есть важный страдательный момент: они же победили как страдальцы. В конкурсе, который празднует мир, труд, май, украинцы победили как вселенские страдальцы. Это, опять же, не очень в логике традиций «Евровидения».

Макарский: Именно с точки зрения музыки песня «1944» — это положительный момент, потому что её написала украинская команда, и, соответственно, то доминирование Швеции, о котором мы говорили, здесь побеждается. То, как звучит эта песня, это то, как сейчас в принципе звучит украинская поп-музыка. Они не оглядываются на штампы «Евровидения».

Вообще от Украины должен был выступать Sunsay, но выяснилось, что его песня вышла в 2014 году. На что был великолепный аргумент Константина Меладзе: мол, у неё так мало просмотров на YouTube, что это был не то чтобы хит. Скандал замяли. В итоге поехала Джамала. Мне очень нравится, что весь этот EDM победила песня, которая движется в сторону современной электроники.

Курганская: Я правильно понимаю, что ты считаешь, что музыкально это лучше всего того, что было представлено?

Макарский: Да.

Мороз: С этим никто не спорит. Музыкальное качество не вызывает сомнения. Сомнения вызывает политизированный выбор.

Макарский: Я брал интервью у Джамалы, по-моему, полтора года назад. Она уже позиционировала себя с учётом этой идентичности: мол, в ней течёт кровь крымских татар. Нельзя обвинить её в том, что она спела эту песню внезапно. Конечно, та же песня про чернобыльскую катастрофу, где тоже личное с общечеловеческим сталкивается, смотрелась бы здесь не так неоднозначно. Нам сложно примерить сталинскую депортацию на себя. Хотя я слышал мнение, что песня связана и с нынешними мигрантскими европейскими движениями, с беженцами. Но мне кажется, это всё-таки немного притянуто.

Мороз: Это разное. Джамала навязывает личный аффект всем остальным. Это как если бы Израиль каждый год выходил и пел что-нибудь на тему холокоста. Просто с точки зрения Европы, особенно Центральной, связанной с Германией, есть особый тип современного мемориального менеджмента. В основном он связан, конечно, с историей нацизма.

Когда мы перестаём говорить, что у нас были палачи и жертвы, мы начинаем говорить о том, что пострадали все и пострадали все по-разному. История СССР же не проработана, никто не признал преступными очень многие деяния, которые осуществлялись, например, в рамках сталинского руководства страной. В этой связи у нас нет возможности откалибровать эти воспоминания и сказать: хватит навязывать друг другу комплекс вины, давайте открывать архивы, обсуждать. Поэтому можно любым образом использовать темы, которые здесь рождаются, любыми способами с ними играть. И в этой связи она имеет полное право говорить о депортации, точно так же, как о голодоморе и о чём-то ещё. Но с точки зрения европейского отношения к большим травмам это выпадение из контекста. Во многом с политической точки зрения предоставление этого приза — ещё и реверанс в сторону тех сообществ, которые, к сожалению, цивилизованным образом свою историю не проработали и могут проработать только артистически.

Макарский: Это не первый раз, когда у Украины прополитическая песня. Дуэт «Гринджолы» в 2005 году выступал с промайдановской песней «Разом нас багато». Она была гораздо хуже с точки зрения музыки. Здесь с точки зрения музыки есть за что дать первое место. Но всегда возникают «но» в виде политики. Да, песня хорошая, да, она имеет право. Но стоило ли это делать на «Евровидении»?

Мороз: С другой стороны, мы имеем данность, Джамала выиграла. Мы можем сделать выводы о том, каким образом осуществляется принятие решений и насколько хорошо работает новая система голосования, в которой есть и жюри, и национальное зрительское голосование.

Обратите внимание, что сама подача Джамалы — это, опять же, эмоциональное давление, агрессия. Если не знать, о чём речь, будет непонятно, чего она так на тебя орёт. Но включение в песню татарских мотивов — это очень здорово. Я раньше спрашивала про Азербайджан и Армению: почему бы им тоже не использовать национальные мотивы? Не в политическом смысле, а в музыкальном, как обращение к традициям. Это очень классно было бы.

Курганская: Мне кажется, это отчасти черта новой украинской поп-музыки.

Макарский: В этом смысле стоит сравнивать Онуку и Джамалу, которым с музыкой помогает Евгений Филатов под псевдонимом The Maneken. У этих двух певиц есть такая черта. Но, допустим, у Дорна ведь ничего такого нет.

Nika Kocharov and Young Georgian Lolitaz — «Midnight Gold» (Грузия)

Макарский: О да. Я, в принципе, представляю, как это выступление показывают вместо клипа на грузинском телевидении. Вообще классно, что Грузия отправила от себя, по сути, группу Pompeya. На гитаре такой Ноэл Галлахер. Вообще они все похожи на участников разных английских групп.

Мороз: Они как Coldplay.

Макарский: Coldplay у них в сердце.

Чесова: Интересно, солист от шляпы избавится, бросит её в зал?

Мороз: Если шляпа есть, то с ней что-нибудь сделается.

Макарский: И действительно сбросил. Ну, по крайней мере, здесь честно пытаются изобразить поп-рок, а не как это было с номером Кипра, где было чёрт-те что. Даже комбик есть на сцене и гитары подключены. Занятно, что они копируют британцев, но на выходе получаются плохие русские группы Pompeya и Tesla Boy.

ZOË — «Loin d'Ici» (Австрия)

Мороз: Какая красота.

Макарский: Похоже на последний альбом Муджуса на самом деле. И это не комплимент. Это очень принцессная песня. Можно вспомнить молодую Анжелику Варум, Ванессу Паради и примерно всех, кто использовал этот образ.

Мороз: Значит, она архетипична. Это французская принцесска с хрустальным голосом. Первый романтический образ. Такая Элли по дороге в Изумрудный город. Этот образ узнают, а значит, она понравится или, по крайней мере, не вызывает отвращения.

Макарский: Но при этом певица запомнится просто как принцесса. Её имя не запомнится.

Мороз: А ей надо это? Все же понимают финансовое бремя, которое ложится на страну в случае победы на «Евровидении», поэтому это так, просто чтобы отметиться.

Макарский: Я понял, что мне это напоминает. Есть такой жанр — найткор, который заключается в том, что песня ускоряется и повышает тон. Вот и песня этой романтичной девушки — супербыстрая, будто ещё немного, и начнётся вечеринка «Скотобойня».

LIVE — «Joe and Jake — You're Not Alone» (Великобритания)

Макарский: Россия кажется единственной страной, которая переживает по поводу «Евровидения», но на самом деле это не так. В The Telegraph вышла статья «Почему мы не выигрываем на „Евровидении“». Мы же явно будем говорить о том, политический конкурс «Евровидение» или нет. Так вот эта статья хорошо на этот вопрос отвечает, я вернусь к ней после всех музыкантов. Кончается она после всех рациональных доводов на очень классной ноте. Автор игриво сообщает: но не выигрываем мы не только поэтому. Подразумевается, что иногда на конкурс отправляется отвратительная скукотища. Сейчас мы видим таких натуральных Coldplay и U2. Это ещё не худшие представители Великобритании на «Евровидении», но выиграть в их случае просто невозможно.

Мороз: Британцы себя очень обособленно позиционируют. Культура, для которой принадлежность к большой Европе — это всегда вопрос. Поэтому здесь не очень понятно, что им нужно. Хотят ли они обогнать всю Европу, получить конкурс и провести его на должном уровне? Скорее всего, нет. У них свои ценности — в первую очередь непреходящая ценность монархии. Пока у них живёт королевская семья, «Евровидение» в Великобритании наступает каждый день по объёму внимания к их персонам. Надо сыграть? Окей, сыграем. Довольно конвенциональная группа, да и всё.

Джастин Тимберлейк — «Rock Your Body» + «Can’t Stop the Feeling»

Мороз: Джастин Тимберлейк приехал показать класс и научить уму-разуму тех, кто только начинает свой творческий путь. Но американцы этого не увидели, потому что у них «Евровидение» показывают по кабельному каналу, у которого не было прав на трансляцию выступления Тимберлейка.

Курганская: Кажется, это заигрывание с нетрадиционной аудиторией. Я очень люблю Тимберлейка, и если бы мне не нужно было смотреть это для работы, то, возможно, я бы включила «Евровидение», просто чтобы послушать его.

Мороз: Если бы вы угадали, какую часть нужно смотреть. Это как перематывать видеокассету.

Курганская: Ну да, пришлось бы посмотреть большую часть шоу.

Макарский: Мне интересна логика выступления Тимберлейка. Оно очень любопытно с точки зрения движения поп-музыки. Две песни — старая «Rock Your Body» и новая «Can’t Stop the Feeling». Выбор просто идеальный, потому что показано движение поп-музыки за 15 лет.

Первая песня отсылает к модной в то время хип-хоп музыке, Timbaland, The Neptunes. Новый же сингл ему спродюсировал швед Макс Мартин. Таким образом, Тимберлейк двумя песнями максимально быстро рассказал, что произошло с поп-музыкой. Новая песня написана для мультфильма про троллей — казалось бы, совершенно необязательная, но он ей зажигает зал. Если бы когда-нибудь Джастину Тимберлейку пришлось бы ехать на «Евровидение», он бы и там всех убрал, потому что с ответственностью подошёл бы к конкурсу.

Мороз: Да, мальчик из N’Sync теперь приходит и всех вдохновляет. После его выступления, даже не имея музыкального образования, можно услышать, что из спетого ранее сейчас актуально, а что нет.

Голосование жюри

Курганская: Давайте пока обсудим, какие у вас впечатления от всех номеров и вообще от увиденного.

Макарский: Мне очень нравится, что Швеция снизила пафос настолько, насколько это в принципе возможно. «Евровидение» явно движется в сторону омоложения, становится более интересным. Если это продолжится и в следующем году...

Мороз: Мне кажется, это явно не продолжится в следующем году.

Макарский: В этом году «Евровидение» прошло через какую-то освежающую практику. Оно стало ближе, понятнее. Да, тут очень много незапоминающихся песен, но некоторые из них вполне можно слушать. Я рад, что «Евровидение» перестало воспринимать себя всерьёз, в то время как остальные продолжают это делать.

Мороз: Если мы говорим о том, что «Евровидение» перестало относиться к себе с серьёзностью, это значит, что они отказали себе в одной из важнейших характеристик. Потому что раньше этот конкурс воспринимался как замена другим способам конфликтной коммуникации, поэтому к нему относились очень серьёзно. Если они отказались от этой характеристики, то они могут отказываться от любых характеристик, сохраняя свой статус. В этой связи они могут не делать эти песни со словами «любовь-любовь, мир-мир», а делать всё что угодно, и это всё равно останется «Евровидением». В этом есть некоторый позитивный заряд с точки зрения развития музыки, с точки зрения развития внешней репрезентации, с точки зрения использования технологий.

С другой стороны, в этом есть проблема сохранения формата, который транслирует определённые смыслы. Потому что мы здесь теряем старое «Евровидение», которое было мармеладно-ванильным, и приобретаем какое-то другое. Мы являемся свидетелями изменений, которые пока не очень ясно, к чему приведут. А особенно в контексте того, о чём мы сегодня говорили: шведское доминирование, европоцентризм, политическое лицемерие, идея конструирования драмы и так далее. Если смотреть на это с точки зрения шоу, это замечательно. Но если попытаться найти какие-то социальные смыслы, возникнет много вопросов. С другой стороны, нужно ли искать какие-то дополнительные смыслы? Большой вопрос.

Макарский: Самых главных вещей, из-за которых очень многие любят «Евровидение», в этом году нет. Список катастрофических выступлений «Евровидения» не пополнит ни одно из тех, которые мы видели сегодня. Всё чисто, прилизано. Мы посмеялись над костюмом немецкой участницы, но это и всё по сути. Нет странных людей с тарелками или людей в национальной форме. Нет групп Lordi. Нет того, за что многие считают «Евровидение» «Евровидением».

Курганская: А кто входит в российское жюри? Весь цвет шоу-бизнеса или не только?

Макарский: Пока мы ищем ответ, я дорасскажу про статью The Telegraph о том, политический конкурс «Евровидение» или нет.

Действительно, есть блоки, которые голосуют друг за друга. Это, конечно же, скандинавские страны. Несмотря на это, Норвегия остаётся аутсайдером, потому что очень часто песня от Норвегии непримечательна. У них была песня, которая получила 0 баллов — то есть ни шведы, ни финны, ни датчане не смогли поддаться её чарам. Есть восточноевропейский блок. Греция и Кипр образуют мини-блок, который обменивается 12 баллами друг с другом. При этом Кипр с теплотой относится к России, поэтому 10 баллов от Кипра часто получает и Россия. Есть странный блок Великобритания + Ирландия + Мальта. Мальта по какой-то непонятной причине, по крайней мере для автора статьи, часто голосует за Великобританию. Ей нравятся номера, которые делает страна. Армения и Азербайджан долгое время обмениваются самыми низкими баллами друг с другом, то есть одна страна даёт другой 4 балла. По понятным причинам — из-за армяно-азербайджанского конфликта. Несмотря на то что СНГ в странном состоянии сейчас, всё равно страны СНГ голосуют друг за друга, как мы видим сейчас в случае с Украиной и Россией. При этом важно, что Латвия входит в скандинавский блок, то есть она примыкает к Финляндии, Швеции и другим странам.

В общем, несмотря на смену правил, политический элемент в голосовании всё ещё присутствует. Голосуют за соседей, голосуют против каких-то стран. При этом нельзя сказать, что Россия голосует за или против кого-то в соответствии с лояльностью жителей этой страны к ней. Я видел график, где результаты соцопросов стран об их отношении к России соотносятся с тем, сколько эти страны дают баллов России на «Евровидении». Никакой корреляции на самом деле нет.

Мороз: Тем временем я нашла состав российского профессионального жюри. Это Денис Майданов, Оскар Кучера, Олимпиада Тетерич — кто это, я не знаю. И Геннадий Гладков, это советский композитор. Должна была быть ещё Анастасия Стоцкая — её дисквалифицировали, потому что, по-моему, она слила видео голосования.

Макарский: Олимпиада Тетерич — это ведущая радио «Динамит» и виджей канала МУЗ-ТВ, которая участвовала в группе «Девочки» с Ириной Дубцовой.

Курганская: Потрясающий абсурд.

Макарский: При этом, конечно, несмотря на политику, голосуют в том числе и за песню. Мы уже говорили, что Россия получает баллы в том числе за впечатляющие с визуальной точки зрения номера. При этом откровенно проходные песни зарубаются на стадии полуфинала, их вряд ли можно спасти. Вспомните анекдотичный выход белорусского участника, который пел с волками. Его песню написал Виктор Дробыш. Можно долго говорить: Россия не выиграла, Россия проиграла. На самом деле нет. Чаще всего наше жюри задумывается, кого отправлять, и это даёт свои плоды. Даже тот же аномальный Пётр Налич выстреливший когда-то со своей песней «Guitar». Жюри решило, что у него есть, в том числе благодаря голосу, какой-то потенциал. По-моему, Киркоров в интервью сказал, что Налич в основном гулял по городу, а не репетировал, поэтому получил такой результат (11-е место. — Прим. ред.).

Вообще есть во всём этом и ложка дёгтя. Многие страны не смогли выбить права на трансляцию, потому что это слишком дорого, кто-то не смог послать участника, кто-то просто отказался. Из-за финансовых сложностей участвует меньше стран, чем хотели бы.

Мороз: Мне сейчас пришло в голову, что это такой клуб для избранных. Можешь заплатить, можешь набрать себе международную команду, которая тебе сделает шоу, тогда ты в конкурсе. Для России это важно. В связи с тем, что Россия по определённым внешнеполитическим причинам была выброшена из серьёзного набора клубных объединений, очень важно попасть сюда и продемонстрировать своё наличие в Европе. Кстати говоря, в контексте дискриминации меньшинств это тоже важно. Россия недавно встала на одно из лидирующих мест по уровню небезопасности для ЛГБТ. И вот смотрите, кого мы отправляем на конкурс. Вы можете сделать вид, что совсем не понимаете, как связаны «Евровидение» и ЛГБТ, но если мы честны, то давайте признаем. Вроде бы на самом деле никто никого не притесняет. Это тоже определённый жест.

Номер Австралии — это квинтэссенция мультикультурализма. Австралия на «Евровидении» с корейской девочкой. К тому же аудиовизуальные показатели её номера — судя по тому, что говорили специалисты — были объективно неплохими. При этом она не отвлекала внимание визуальным. По сути, если делать нейтральный выбор, нужно было выбирать её.

Макарский: У неё балансирующая песня, универсальная. Она, с одной стороны, отличается от песен «Евровидения». С другой стороны, в ней есть какие-то вещи, которые подпадают под местные стандарты.

Мороз: В этом и проблема. Если бы не было вообще ни одного номера, который мог бы конкурировать с российским и украинским, пришлось бы принимать важное решение. Но здесь был номер, который лидировал долгое время в голосовании жюри, который был высоко оценён, которому можно было дать по всем показателям. Понятно, что мы сейчас обсуждаем ситуацию, когда кому-то что-то «дают», а не ситуацию честного голосования.

Хороший политический сигнал для России — как голосуют страны, которые принадлежат СНГ и бывшему СССР. Плохо — по сравнению с предыдущими годами. Потому что раньше все голоса — Армении, Азербайджана, Молдовы, Украины, Белоруссии — были стопроцентно российскими. Теперь не дают ни вашим, ни нашим — ни России, ни Украине.

Макарский: При этом Россия сейчас получила от жюри Армении 2 балла. Можно это связывать с решением о карабахском конфликте, можно и не связывать.

Мороз: Голосование жюри и было заподозрено в политизированности. Претензии были в основном к нему, а не к голосованию зрителей. История с жюри, которое должно как раз минимизировать идею соседства в голосовании, привела к перегибу в другую сторону.

Раз «Евровидение» становится частью современной медиакультуры, значит, оно должно с большим уважением относиться к потребителю, потому что в современных медиа продюсер, представитель и пассивная аудитория расчленены, они одновременно производят и потребляют. В этой связи делегирование полных полномочий голосования зрителям было бы очень серьёзным шагом в сторону ответственной и понимающей аудитории.

Но введение этого жюри показывает, что на самом деле на уровне принятия решений люди, которые делают новый контент, желают подстраховаться консервативными инструментами. Это возвращает нас к разговору о том, насколько то, что мы видим, революционно и эволюционно.

Курганская: Это дихотомия — профессионалы и народ. Но суть в том, что российское жюри, например, не особо представляет профессиональное сообщество.

Макарский: Русское жюри похоже на премию «Национальный бестселлер», где малое жюри состоит из непрофессионалов, в то время как большое жюри — это люди, которые профессионально читают книги и пишут на них рецензии. Проблема «Евровидения» в том, что здесь есть только малое жюри.

Мороз: Мне кажется, шведский центральный орган принятия решений просто не контролировал, что происходит на национальном уровне, и в этом смысле не несёт за него ответственности. Всё прогрессивное человечество голосует за Австралию. А не прогрессивное пытается делить медведя между Украиной и Россией.

Итог

Мороз: Это качественное шоу, его явно можно смотреть, и местами это даже приятно делать — ближе к концу, например.

Макарский: «Евровидение» попыталось догнать мировые тенденции и смогло. Захотело и смогло. Но этот конкурс не должен был, наверное, закончиться той песней, которой закончился.

Мороз: С другой стороны, чем больше противоречий вызывает конкретный конкурс, тем больше разговоров потом, а значит — тем лучше. В этом смысле организаторы, конечно, в любом случае остаются в выигрыше. А в проигрыше оказываются люди, которые пытаются приписать какие-то значения последствиям победы Джамалы. И уж тем более в проигрыше оказываются те, кто попытается давать по итогам шоу глобальные политические оценки.

Макарский: Мне кажется, нынешний выбор победителя диктует дальнейшую преемственность. Явно же следующее «Евровидение», которое пройдёт на Украине, будет посвящено национальной идентичности. Проблема только в том, что шведская национальная идентичность — это унифицированность, интернациональность, толерантность, IKEA, шведские продюсеры, шведский дизайн. Украина же будет говорить на другом языке и на другие темы. Это будет совсем другое «Евровидение».

Мороз: Пессимисты считают, что украинского «Евровидения» не будет. Ведь организация конкурса стоит огромных денег, и страна может просто не потянуть.

Макарский: В любом случае если Украина откажется по экономическим причинам, то принимать «Евровидение» в следующем году будет не Россия, а Австралия. И тогда будет по-настоящему интересно.

Мороз: «Евровидение» в Австралии — это очень по-постмодернистски.

Курганская: Посмотрим, что будет через год.