В новом выпуске спецпроекта «Книжный клуб» мы попросили журналистку Анну Наринскую рассказать об 11 лучших произведениях 2016 года. Съемки прошли во флагманском бутике Nespresso на Большой Дмитровке, 13.

 

Янагихара, Зонтаг и Памук: 11 важных книг года
. Изображение № 1.

Анна

Наринская

Специальный корреспондент ИД Коммерсантъ

Выбор лучших книг — хоть года, хоть столетия, хоть собственного книжного шкафа — дело исключительно личное. Да, некоторая информированность и общие знания требуются, но — более всего — это выбор сердца и заполнение пустот. Лучшие книги, появившиеся (написанные, переведенные) за год, — это всегда те, которые восполняют нехватку, те, без которых было хуже, чем стало с ними. Ниже предлагается список, составленный именно по такому принципу. Поэтому здесь книги расположены в порядке не алфавитности, а незаменимости. От той книжки, без которой совсем никак, — к той, без которой все-таки можно.

 

 

Всеволод Петров. «Турдейская Манон Леско»

Шедевр, написанный в 1946 году и спрятанный автором в стол, как он сам считал, навечно. Потом, в начале 2000-х, промелькнувший в одном из толстых журналов и вот сейчас наконец изданный вместе с воспоминаниями автора — искусствоведа по профессии — о встречах с Николаем Пуниным, Михаилом Кузминым, Даниилом Хармсом. Это очень точные, глубокие, теплые без сюсюканья воспоминания, но повесть превосходит все эти эпитеты. Она написана так, как будто в России не было ни тяжеловесного советского писательства, ни забубенного, все разметающего авангарда. Как будто победил какой-то идеальный акмеизм.

Действие происходит в военно-санитарном эшелоне во время войны — Второй мировой, на которой воевал автор, но в то же время войны вообще. В некотором смысле той затяжной войны, которой является жизнь. Текст Петрова действует вне смычки со временем, которое он описывает. Рассказывая об одиноком интеллигенте, запертом в вагоне с советской «толпой», автор умудряется говорить не про противостояние советского и несоветского, а про вечную оппозицию «я и другие». Это текст про необходимость — несмотря на это разделение — прикосновения к другому человеку. И про убийственность такого прикосновения.

Всеволод Петров. Турдейская Манон Леско. Воспоминания. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016

Чеслав Милош. «Легенды современности: Оккупационные эссе»

Эссе на литературные темы и письма о литературе, которые Чеслав Милош писал в 1942 году в оккупированной Варшаве. На вопрос, почему в такое время он занимался литературоведческими вопросами, Милош впоследствии отвечал с хладнокровной откровенностью: «Это была операция аутотерапии согласно следующему рецепту: если все в тебе — дрожь, ненависть и отчаянье, пиши предложения взвешенные, совершенно спокойные, превратись в бестелесное создание, рассматривающее себя телесного и текущие события с огромного расстояния».

Что дают такие упражнения? Вещь, возможно самую важную в наших отношениях с действительностью. Если мы видим, что вокруг происходят несправедливости и преступления, прекратить которые не в нашей власти, единственное, что мы можем, — это занять позицию, которая даст нам возможность выдержать столкновение с реальностью, не погибнуть, но и не потерять себя. Как мы можем выработать такую позицию? Критически взглянув в важные тексты прошлого и применив их к себе и к тому, что нас окружает, говорит Милош. Это непростое упражнение, и «Легенды современности» можно считать мастер-классом, который дает Милош. Вернее, его показательным выступлением. Потому что надежды самим научиться так, как он, нет.

Чеслав Милош. Легенды современности: Оккупационные эссе. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016

Сьюзен Зонтаг «Болезнь как метафора»

Один из самых знаменитых, читаемых и насущно нужных текстов Зонтаг (в этом издании она именуется Сонтаг, но поддерживать такую транслитерацию ее фамилии все-таки невозможно).

Она написала его в 1978-м, когда у нее диагностировали рак груди и назначили курс химиотерапии. В самом эссе о болезни автора нет ни слова. Только десять лет спустя, когда Америку охватила эпидемия ужаса перед СПИДом и Зонтаг решила продолжить свое исследование (эссе о СПИДе здесь тоже имеется), она рассказала, почему решила изучить «образ» рака, а не рассказать очередную историю от первого лица.

«Мне представляется, что повествование менее полезно, чем идея», — пишет Зонтаг. На поле жизни и смерти, на котором она здесь находится, идея уж точно важнее повествования. Потому что только очищенная от метафор и прямо высказанная мысль дает возможность без страха взглянуть в глаза чудовищ.

Мистифицирование рака (а до него — туберкулеза), разговор о нем как о каре приводит к тому, что эта болезнь оказывается сращенной с устоявшимся образом, который легко задействовать в манипуляции. Раком называют все самое худшее, что только может случиться на свете (например, Гитлер считал «раком общества» евреев, а Троцкий — сталинизм). В итоге больной человек становится носителем этого самого ужасного, отвратительного и, соответственно, стыдного, то есть стигматизируется.

Текст Зонтаг — это чуть ли не первый шаг к тому, чтобы сами слова, обозначающие заболевание, очистились от роковых призвуков. И тогда заболевший наконец увидит не пугающее и деморализующее проклятие, а просто недуг, который надо лечить. К сожалению, нельзя сказать, что с тех пор, как этот текст был написан, таких шагов было сделано достаточно.

Сьюзен Сонтаг. Болезнь как метафора. М.: Ad Marginem — МСИ "Гараж", 2016. Пер. М. Дадяна, А. Соколинской

 

Всеволод Петров. Турдейская Манон Леско. Воспоминания. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016. Изображение № 2.Всеволод Петров. Турдейская Манон Леско. Воспоминания. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016

 

Леонид Юзефович. «Зимняя дорога»

Значительная книга, от которой не должна оттолкнуть даже ее богатая премированность отечественными мейнстримовыми премиями. Это длинный, иногда чуть медленный — с документами и этнографическими справками — рассказ о последнем значительном столкновении Гражданской войны — противостоянии среди якутской ледяной пустыни антибольшевистских частей генерала Анатолия Пепеляева и отряда красноармейцев во главе с Иваном Стродом. Вернее, это книга о Строде и Пепеляеве — двух идеалистах, попавших в жернова истории.

Практически от всех авторов нашего исторически-биографического нон-фикшна Леонида Юзефовича отличает какая-то кристальная неангажированность — он не заставляет прошлое свидетельствовать в пользу именно его идей и мыслей, проявлять именно его правоту. И поэтому в его книгах дыхание истории слышно особо отчетливо.

Леонид Юзефович. Зимняя дорога. Генерал А. Н. Пепеляев и анархист И. Я. Строд в Якутии. 1922-1923 годы. М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2015

Виктор Пивоваров «Влюбленный агент»

Дополненное и проилюстрированное переиздание выходившей 15 лет назад книги даже не то чтобы воспоминаний (при том что там упоминаются все звезды московского андеграунда 1970-х от Кабакова до Сагира), а, скорее, рефлексий знаменитого художника-концептуалиста.

Эта полуфилософская, полуисповедальная проза вызывает по-настоящему нежные чувства. Чтобы проникнуться, заинтересоваться ею, не нужно отдельного глубокого знания Пивоварова-художника — достаточно имеющихся иллюстраций. Здесь главное — мягкий и заинтересованный разговор, который рассказчик ведет одновременно и с читателем, и самим собой. И если пытаться диагностировать специфику очарования этой книги, то она, наверное, как раз в этом неразличении обращенности «внутрь» и «вовне».

Пивоваров на бумаге делает то, что каждый из нас производит у себя в голове, но совсем не всегда выносит наружу. Автор «Влюбленного агента» раз от раза соотносит себя сегодняшнего с собой давнишним и себя давнишнего проверяет, оспаривает, а иногда осуждает. Это упражнение происходит практически в каждой мыслящей голове и в каждом небестрепетном сердце, но очень редко становится публичным. И именно оно делает текст Пивоварова таким трогающим и человеческим.

Виктор Пивоваров. Влюбленный агент. М.: Гараж; Artguide Editions, 2016

Орхан Памук. «Мои странные мысли»

Роман, заставляющий верить в то, что сам этот жанр — романа — не свелся, с одной стороны, к американскому роману с сюжетом и моралью, а с другой — к «постпостпостмодернистскому тексту с кунштюками и разоблачениями». Памук добивается от читателя эмпатии без запрещенных приемов и манипуляций. Это повествование о продавце бузы (это что-то вроде слабоалкогольного пива) в Стамбуле 1970–1990-х можно назвать слишком монотонным, укачивающим. Но этому укачиванию надо отдаться. И тогда ощущение течения жизни — такой совершенно чужой (разносчик бузы в Стамбуле) и такой твоей (человек) — накрывает и подхватывает безраздельно.

Орхан Памук. Мои странные мысли. М.: Азбука, 2016

 

Орхан Памук. Мои странные мысли. М.: Азбука, 2016. Изображение № 4.Орхан Памук. Мои странные мысли. М.: Азбука, 2016

 

Александра Литвина, Аня Десницкая. «История старой квартиры»

История квартиры, то есть того, как квартира (с уплотнениями, коммунальным бытом, склоками, влюбленностями, расселениями) прожила последние 100 с чем-то лет, — это прямо-таки волшебный фонарь нашей отечественной истории и даже нашей цивилизации.

Так вот, эта книжка — такой волшебный фонарь. Это сравнение здесь подходит особенно, потому что волшебный фонарь — обычно развлечение детское. «История старой квартиры» и предназначена для детей, но лучше для детей и родителей, потому что тут многое надо досказывать, дообъяснять, проще говоря, это просто замечательный повод для разговора с ребенком на темы, которые обсуждать надо, но непонятно, с чего начать и какого тона держаться. А здесь и начало дано, и тон заявлен какой-то совершенно правильный — без нарочитого трагизма и без лишнего сюсюканья.

Но все же, несмотря на очевидную детскость исполнения, назвать этот проект очередной детской книжкой (пусть и очень хорошей) невозможно. Это настоящее — хоть и упрощенное, как этого требует жанр, — содержит исследование, которое давно необходимо было сделать, но которое почему-то так и не появилось — во всяком случае, в таком целостном виде.

Александра Литвина. История старой квартиры. Иллюстрации А. Десницкой. М.: Самокат, 2016

Ричард Бротиган. «Уиллард и его кегельбанные призы. Извращенный детектив»

«Последнего из битников» Ричарда Бротигана много переводили в нулевые, но он все-таки у нас замечен и воспринят недостаточно. Перевод «Уилларда» можно считать стимулом к тому, чтобы заинтересоваться этим автором по-настоящему и понять важное не только про него, но и про многое другое. Приведем слова Шаши Мартыновой, соредактора серии «Скрытое золото ХХ века», которую этот текст Бротигана открывает: «Мы все — поколение, которое выросло, скажем, на Мураками, — слушаем ремикс, принимая его за оригинальную музыку. <...> Бротиган — один из его литературных отцов, и это хорошо заметно и стилистически, и идеологически. На широко понимаемом наивизме выросла целая плеяда авторов, в том числе хорошо известный русскому читателю Эрленд Лу. Это все в конечном счете Бротиган, а многим читателям кажется, что это ниоткуда взявшееся литературное явление».

О самом же «Уилларде» точнее всего было сказано в рецензии, опубликованной сразу после его выхода в 1975 году в журнале Playboy: «Так бы писал Хемингуэй, если бы наконец стал курить много травы». Тут даже непонятно, чего еще можно желать.

Ричард Бротиган «Уиллард и его кегельбанные призы» М.:Додо пресс, Phantom press, 2016 пер. Александра Гузмана

Сергей Кузнецов. «Калейдоскоп. Расходные материалы»

Кузнецов исполнил мечту многих своих сверстников, в юности ушибленных Борхесом, — он написал свой «Сад расходящихся тропок», книгу, формально соответствующую описанной в знаменитом рассказе и представляющую образ мира, каким его видит автор.

Это мир, в котором собственные студенческие воспоминания переплетаются с эпизодами из фильмов Годара, память о собственных предках укладывается в контекст литературы их времени — от Ахматовой до Аксенова, — а теперешнее впечатление от собственного отражения в зеркале лучше всего описывают слова Ходасевича.

Кузнецов не то чтобы пересказывает книги, фильмы, стихи, песни и даже картины — он вживляет их содержание, их героев и их интонацию (а бывает, что интонацию их русского перевода) в свое повествование, в свой сюжет, присваивает их.

В итоге мы имеем вроде бы откровенно постмодернистский текст, но при этом задевающий читателя за живое, направленный при всей своей «культурности» на сопереживание. Редкая вещь вообще, а на поле отечественной литературы — тем более.

Сергей Кузнецов. Калейдоскоп: расходные материалы. М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2016

 

Сергей Кузнецов. Калейдоскоп: расходные материалы. М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2016. Изображение № 7.Сергей Кузнецов. Калейдоскоп: расходные материалы. М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2016

 

Виктор Александров. «Черный русский. История одной судьбы»

Здесь дело не собственно в тексте (который пуристы могут счесть слишком беллетризированным для документального исследования), а в невероятной судьбе, которую он описывает. Речь идет о Фредерике Брюсе Томасе — чернокожем американце, родившемся в штате Миссисипи и перебравшемся к самому началу 1900-х годов в Москву, где он стал «видным антрепренером», то есть управляющим ресторанами и кафе-шантанами. Особый твист этой истории для сегодняшнего отечественного читателя (стоит упомянуть, что автор с русским именем и фамилией — американский исследователь, и книга, соответственно, переводная) состоит в том, что бежал Томас из Штатов во многом от расизма, и Россия оправдала его мечту о равноправии. В предреволюционных Москве, Петербурге и Одессе можно было найти что угодно, но только не сегрегацию чернокожих.

Во время революции Томас вместе со многими отправился в Константинополь, где ему пришлось начинать все заново, и поэтому его биография похожа на захватывающий фильм в двух сериях. Жизнь действительно повторяет искусство — если непременно пытаться найти в этой книге какую-то философию, то она такая.

Владимир Александров. «Черный русский. История одной судьбы» М. НЛО, 2016 пер В. Третьякова

Ханья Янагихара. «Маленькая жизнь»

Роман, который вызвал в нашем отечестве такой ажиотаж, что игнорировать его просто невозможно. Отчеты о том, над какой конкретно страницей этой книги как-то особенно привольно рыдалось, регулярно появляются в социальных сетях.

Причины у этой шумихи две. Первая заключается в невероятной преданности этому тексту переводчиков, которые не только отлично его перевели, но и прониклись им настолько, что стали его верными и азартными евангелистами. В принципе, это хорошая новость, демонстрирующая то, как много может сделать неглупый и вдохновленный человек на одном только энтузиазме. Вторая состоит как раз в этих рыданиях, о которых все рапортуют. Роман Янагихары действительно задевает, даже ранит, приносит ощущение включенности. Но он доставляет все это практически физиологическим и, соответственно, манипулятивным способом — автор нажимает на проверенные болевые точки нашего сознания, делая нашу реакцию предсказуемой и управляемой. Вопрос заключается в том, стоит ли производимая так тренировка нашего душевного аппарата того, чтобы подвергаться этой махинации.

Удар под дых всегда вызывает задыхание, но не стоит путать его с задыханием влюбленности. То, как Янагихара порционно, чуть ли не через равное количество страниц, выдает описания унижения слабого, безусловно вызывает у читателя сжатие диафрагмы и держит его в состоянии ажитации на протяжении 700 с чем-то страниц. Против лома нет приема — то, что это правило часто (хоть и грубо) работает в жизни, не означает, что на нем можно строить литературу. Во всяком случае, литературу, рассчитанную не только на ускорение сердцебиения и растроганно-испуганное «ах».

Ханья Янагихара. Маленькая жизнь. М.: Corpus, 2016. Пер. А. Борисенко, А. Завозовой, В. Сонькина

 

Владимир Александров. «Черный русский. История одной судьбы» М. НЛО, 2016 пер В. Третьякова
. Изображение № 9.Владимир Александров. «Черный русский. История одной судьбы» М. НЛО, 2016 пер В. Третьякова

 

 МАТЕРИАЛ ПОДГОТОВЛЕН ПРИ ПОДДЕРЖКЕ:

Янагихара, Зонтаг и Памук: 11 важных книг года
. Изображение № 10.

 

Янагихара, Зонтаг и Памук: 11 важных книг года
. Изображение № 11.