Весь прошлый год «Мастерская Дмитрия Брусникина» — выпускники его актёрского курса в Школе-студии МХАТ — играли спектакли и организовывали театральные и междисциплинарные проекты на разных площадках Москвы.
В начале июня стало известно, что одна из самых знаменитых театральных трупп Москвы обретёт постоянное место и с нового сезона станет главным резидентом театра «Практика». The Village поговорил с Брусникиным о новых работах, современной драматургии и о том, зачем люди ходят в театр.

Фотографии

андрей стекачёв

Интервью

анастасия николаева

О театре «Практика» и ближайших планах

— Прежде чем говорить о будущем, следующем сезоне и планах, хочется спросить, как вы определяете «Практику»? Какой это театр для театральной среды Москвы, страны и лично для вас? Современная драматургия и важность фигуры драматурга — его главные особенности?

— На мой взгляд, это уникальный театр, как и, например, «Театр.doc». «Практика» возникла при невероятной энергии, энтузиазме и таланте Эдуарда (Боякова, создателя «Практики». — Прим. ред.), но естественным образом. Просто пришло время и появилась потребность в таком небольшом театре, основой которого является драматург. Потому что площадки для драматургов в Москве, в общем, не было. Ситуация и сейчас довольно сложная — не очень понятно, каким образом авторам пробиваться на театральную сцену, поскольку у крупных государственных театров и их руководителей своя художественная политика и внутренние специфические проблемы.

Конечно, я не могу сказать, что в Москве не ставят современную драматургию. Ставят. Но это не основное направление работы театров. А Эдуард создавал именно такое место — театр современной драматургии. Потом эту эстафету подхватил Иван, и в какой-то момент «Практика» стала театром автора и режиссёра Вырыпаева, в ней игрались практически все его пьесы. Это тоже был невероятно интересный опыт. Сейчас настал какой-то иной новый этап: мы попытаемся услышать то, что было в этом театре при Эдуарде, при Иване, как-то это компилировать, развивать и двигать дальше, потому что «Практика», безусловно, — уже знаковое место для Москвы. Я чрезвычайно благодарен и руководству театра в лице директора Юрия Милютина, и департаменту культуры в лице Кибовского, которые предложили нам, «Мастерской», этот вариант — стать резидентами театра.

— Получается, концепцию театра вы видоизменять не будете?

— Понимаете, театр — настолько живая и подвижная вещь, что концепция возникает от того, что там происходит: кто ставит и кто ставится, когда, с кем, кто приходит смотреть. Таким образом и возникает концепция в современном театре.

— А кто, по-вашему, ходит в «Практику»?

— Это любопытно. Я всегда вижу очень интересные и умные лица, всегда очень много молодёжи. При этом не могу сказать, что в этом небольшом зале сидит только молодёжь. Думаю, это люди, которые ходят в театр затем, чтобы слушать, ведь театр — отражение современности. Мне кажется, что эта публика хочет слышать современность и слушает её через театр. То есть она не ходит туда как на ритуал. Очень часто в театр ходят именно так: давно не были, надо сходить, давай спросим знакомых или поищем в соцсетях, что-то найдём. Люди же, которые постоянно ходят в театр, имеют с ним контакт, они отслеживают, каким образом театр реагирует на то, что происходит вокруг. Это диалог, беседа. Это вопрос и ответ.


Мы действительно живём
в каких-то замкнутых системах
, будто
в вакууме, варимся
в своей среде

— «Мастерская» станет основным резидентом театра. Как будет устроена работа, с чего начнёте первый сезон в этом качестве?

— Специфика нашей «Мастерской» заключается в том, что мы никогда не играли на одной площадке. Мы путешествуем по Москве, играем, как известно, в ЦИМе, в «Боярских палатах», в «Театре.doc», в «Практике», в театре-студии «Человек», даже на заводе «Кристалл» и так далее. Спектакль делается специально для какого-то пространства, и, пожалуй, это станет одним из новшеств для «Практики» — надеюсь, мы сможем использовать не только её сцену, но и перемещать театр в какие-то новые, неизведанные для нас места.

Например, сейчас мы сделали эскиз в «Боярских палатах» — «Кандид» Вольтера. Либретто в стихах написали Катя Троепольская и Андрей Родионов, а Андрей Бесогонов создал к нему, на мой взгляд, совершенно замечательную музыку. Студенты Гали Солодовникой и Полины Бахтиной из «Британки» (Британской высшей школы дизайна. — Прим. ред.) занимались оформлением и костюмами. Классический оркестр из пяти человек исполняет музыку Бесогонова, а актёры «Мастерской» поют, танцуют и так далее. И мы понимаем, что нам в «Боярских палатах» тесно, как, в общем, будет тесно и в «Практике», поэтому нужно другое пространство. Мы ведём переговоры с разными местами, ищем способы взаимодействия, чтобы делать работы в коллаборации. Так что, наверное, это будет не площадка «Практики», а что-то другое. Но это будет спектакль «Практики» и «Мастерской».

В наших ближайших планах — «Чапаев и Пустота» Пелевина в постановке Максима Диденко уже на сцене «Практики», он должен появиться в ноябре. Мы будем доделывать и организовывать премьеру «Кандида». Мы также ведём переговоры и с Иваном Вырыпаевым, который специально для нас заканчивает пьесу. Надеемся, что зимой, после праздников, состоится премьера этой пьесы, которую он сам же поставит.

— Будут ли инклюзивные проекты?

— Вероятно, да, мы же в этом смысле тоже славны. Но пока всё на стадии переговоров, сейчас говорить об этом преждевременно. Мы продолжаем проект с фондом «Со-единение» — будем играть «Чайку». Это не совсем имеет отношение к «Практике», это спектакль фонда, в котором «Мастерская» участвует своими силами, актёрами, мозгами и идеями.

— Появится ли в «Практике» своя образовательная программа или другие подобные проекты?

— Да, эта программа тоже в стадии разработки, но она обязательно будет. Главным образом потому, что у нас в «Мастерской» теперь есть первый курс Школы-студии МХАТ, и весь образовательный процесс, который проходит в Школе-студии, частично будет проходить и в «Практике», и на других площадках.

Мы ещё четыре года назад придумали переносить часть экзаменов в другие пространства — скажем, Пушкинского музея. Там мы сдавали, например, экзамен по сценической речи, когда занимались древними греками. У нас с музеем тесная связь, думаю, мы продолжим это делать и планируем вовлекать в процесс зрителей.

— Таким образом театр привлекает новую аудиторию?

— Если обратиться к философии современного театра, то, конечно, традиционная площадка тесна для него, он начинает экспериментировать, уходит в совершенно разные форматы. Как правило, первый этап этого эксперимента связан с поиском иного пространства. Это тащит за собой и совершенно другие актёрские технологии, документальный театр, вербатим и так далее. А в целом любая идея, которая возникает у организаторов или администрации институций вроде того же Пушкинского музея, связана с тем, что они хотят несколько изменить состав посетителей. То есть да, они хотят привлечь иного зрителя. Все находятся в поисках зрителя. Что это значит? Они ищут контакт. Они тоже ищут контакт с современным зрителем — жителем этого города.

О поколении 20-летних и депрессии

— Если посмотреть на спектакли, поставленные по современным пьесам, о поколении нынешних 20–30-летних, получится, что этот молодой зритель — потерянный, довольно никчёмный, бегущий от реальности человек.

— Театр всегда говорит о проблеме. Например, последний спектакль, который мы сделали в «Практике», — «Девушки в любви» драматурга Ирины Васьковской. Это как раз то, о чём вы говорите. А автор, между прочим, очень молодой человек, ей 26 лет. Она анализирует в какой-то степени себя, свою природу и ощущение мира. А, например, Вампилов — это что в этом смысле? В драматургии Чехова разве существуют какие-то надежды? Нет, Чехов пишет о крайних проявлениях безнадёжности.

— Но герои Чехова не такие однозначные и плоские.

— Поверьте мне, в современной драматургии герои совсем не плоские. Просто они ищут свой язык, который меняет форму подачи и диалога со зрителем. Это всё — предмет исследований. Почему, например, сейчас так популярен фестиваль «Любимовка», почему так много людей приходят на читки пьес? Это потребность зрителя слушать текст. Не смотреть, а слушать. Это тоже очень важно анализировать. Другая интересная тенденция — сейчас очень много молодых женщин-драматургов. Гораздо больше, чем мужчин. Что это означает? Загадка.

— Но вы работаете с молодёжью, и теперь у вас молодёжный театр. Вы согласились бы с такой её характеристикой?

— С тем, что у молодёжи существует некое депрессивное состояние? Понимаете, талантливый драматург забирается в душу своего персонажа так глубоко и так разнообразно там существует и вытаскивает оттуда проблемы, что находит всё — и бездонность, и свет, и темноту. Разве можно покрасить одним цветом драматургию Петрушевской, разве она ведёт нас к светлому будущему? Нет. Так и современная драматургия.

О театре в медиа и сарафанном радио

— Другая тема, которая очень занимает, — это взаимодействие медиа и театра. Люди театра очень заняты и довольно замкнуты, медиа пишут о театре мало, потому что им тоже нужен этот зритель, читатель.

— Люди театра действительно очень замкнутые, это проблема, надо открываться. Но я не думаю, что все такие. У меня есть ощущение, что что-то проходит, наступает нечто другое. Что касается самих спектаклей: я уже давно живу на этой территории и лучшего способа привлечь на неё зрителя, чем сарафанное радио, не знаю. Таким образом и возникает театр, так было всегда: кто-то что-то смотрит, это производит на него впечатление, он рассказывает другим и так далее.

— Сарафанное радио не всегда раскручивает то, что нужно.

— Нет. Зритель бывает разный, но когда он находит свой театр, он его и раскручивает. Разный зритель оттого, что он ждёт от театра специфических вещей. Мы начали наш разговор именно с этого — кто, зачем и как ходит в театр. Либо театр является частью жизни зрителя и он ходит туда, чтобы анализировать, что происходит вокруг, или он ходит, потому что так положено — раз в полгода бывать в театре.

— возвращаясь к публикациям в медиа, в основном это анонсы. Анализ, критические рецензии перестают быть актуальным жанром.

— Да, анализа на самом деле нет.

— Но у театра и медиа много потенциальных возможностей делать что-то вместе с теми же целями — образование и так далее.

— Совершенно согласен. Поэтому мы и пытаемся делать такие истории, в которых открываем двери и говорим: «Приходите к нам на репетиции, участвуйте, создавайте из этого свой журналистский продукт». Для чего, не знаю: для популяризации театра как такового, для своего или его развития. Не знаю, для чего, но важно эти силы призывать. Например, мы делаем с «Мастерской» проект «Кандида», зовём Британскую высшую школу дизайна, Консерваторию, ансамбль современной музыки, хореографов. Почему мы делаем совместный проект? Потому что мы хотим выйти из запертого пространства.

Мы действительно живём в каких-то замкнутых системах, будто в вакууме, варимся в своей среде. Что ещё может в этом смысле сделать театральное сообщество? Мне кажется, нужно впускать кислород, создавать открытые системы и как можно больше театральных центров, потому что в этом огромном городе мы имеем всего две независимые площадки — Центр Мейерхольда и Центр на Страстном. И то второй можно назвать открытой площадкой условно, потому что, к сожалению, там мало что происходит. Куда может обратиться независимый проект? Нет таких мест, это ужасно. Но движение есть, и я рад, что хотя бы что-то происходит.