В жизни я по-настоящему боюсь только двух вещей — умереть от сердечного приступа и разбиться на самолёте. Ни один из этих страхов не является совсем уж беспочвенным. Сердце никогда не было самой выносливой частью моего организма, а бояться летать в стране, где два новейших самолёта разбились во время презентационного полёта, а ещё один — потому, что его забыли смазать какой-то там необходимой жидкостью, не кажется совсем уж дикостью.

Первый страх не мешает мне выпивать с образцовым постоянством, второй — летать на самолётах, желательно как можно более кривыми маршрутами. Так, чтобы из Москвы в Париж, но обязательно через Стамбул. Это сложно объяснить, но несмотря на то, что во время каждого полёта я превращаюсь в съёжившийся микроорганизм, черепаху без панциря и Царевну-лягушку, я ужасно люблю летать. Потому что в жизни нет ничего прекраснее, чем вид оттуда — сюда. К тому же нет ничего круче, чем заехать на пять часов в Стамбул, съесть рыбу в хлебе и отправиться дальше по своим делам.

 

 

 

КОГДА Я САЖУСЬ В САМОЛЕТ, Я ЗНАЮ ВСЁ: КАЖДЫЙ ЗВУК, КАЖДЫЙ ХРУСТ, КАЖДЫЙ ПОВОРОТ

 

 

 

Короче. На позапрошлой неделе я был в Таллине. Оказался я там совершенно случайно, пролётом из Финляндии в Москву. У меня было чудовищное похмелье. К слову, чудовищное похмелье — это когда ты допускаешь, что можешь управлять птицами, или в комнату неожиданно входит конь. Обычно я вожу с собой ряд таблеток. Многие из моих родственников разбираются в лекарствах, поэтому я точно знаю, какие симптомы можно погасить, но в этот раз сумка с вещами осталась в Хельсинки. В аэропорту Хельсинки. В самолёте, который уже летел в противоположном направлении. Каждый мой полёт — целое событие. Где-то за неделю я начинаю изучать историю авиакомпании, модели самолётов, историю авиакатастроф в регионе, погодные условия и прочие подробности предстоящего перелёта. Когда сажусь в самолёт, я знаю всё: каждый звук, каждый хруст, каждый поворот — всё, что может произойти.

Сердце бешено колотилось, в глазах темнело. Я взял килограмм медвежатины и бутылку «Финляндии», хотелось поскорее домой. Все сердечно-сосудистые вечеринки проходят одинаково: ты начинаешь волноваться, тебе становится хуже, ты ещё больше начинаешь волноваться, и так пока ты не найдёшь способ остыть, либо пока это не закончится чем-то более серьёзным.

Через 15 минут после взлёта где-то со стороны двери послышался жуткий свист. Минуты две он нарастал, становился громче, неприятней и вот уже стал почти невыносимым. Барабанные перепонки начали болеть, люди испуганно смотрели друг на друга, стюардессы пошли пятнами, а моя соседка сказала что-то вроде: «Это у них всегда так, у них два самолёта, один всегда сломанный летает».

«В нашем самолёте есть неисправности, несовместимые с полётом, — послышался усталый голос пилота. — Мы вынуждены лететь назад». Вдруг всё смолкло, мы снижались, свист прекратился, нас слегка потряхивало на волнах турбулентности, самолёт подпрыгивал и планировал. Кто-то начал молиться, некоторые — судорожно выпивать, дети плакали, а подавляющее большинство очень громко ахало и охало.

 

 

 

В ГОЛОВЕ ПОЧЕМУ-ТО ЗАИГРАЛА «ТЁМНАЯ НОЧЬ»

 

 

 

Мы сели, нам дали ваучеры на 5 евро, русские пассажиры смели буфет, все были возбуждены и обсуждали, как куда-то опоздали. Я был единственным человеком, который был счастлив. Я никуда не опоздал, а наоборот, прилетел куда надо. Мне стало легко и спокойно. Как никогда в жизни. Сначала я не мог понять, почему. И вдруг вспомнил — медвежатина! Я забыл в аэропорту целый пакет с водкой и медвежатиной, и сейчас мы летим туда, обратно! В голове почему-то заиграла «Тёмная ночь», примерно со строчки «Я знаю: с тобой ничего не случится».

Эту историю я рассказываю лишь потому, что только тогда я по-настоящему понял: главное — не дёргаться. Контролировать, что можешь, и надеяться на лучшее. Всё остальное не имеет никакого смысла.

Через несколько часов я снова сяду в самолёт и полечу в Стамбул, чтобы там пересесть в другой самолёт и полететь в другой город. И это, кажется, первый раз, когда я не изучаю историю катастроф, не смотрю на модель машины, на которой полечу, и не меряю давление. И даже тот факт, что точно такой же самолёт, как у меня, потерпел в 2009 году крушение в аэропорту Амстердама, меня не так заботит. Может, потому что погибло 6 пассажиров из 135, а может, потому что это одна из трёх авиакатастроф на международных рейсах за 75-летнюю историю авиакомпании.

Ну или просто потому, что я больше не боюсь летать. Хотелось бы надеяться.

 Неизвестный горожанин: Аэрофобия. Изображение № 1.