Каждую среду я боюсь, что никто не придёт. Или придут не те. Или придут те, но уйдут, не станут смотреть, не зададут ни одного вопроса. Пожмут плечами и уйдут. И больше не придут никогда. 

Каждую среду в 19:30 я спускаюсь с шестого этажа, где у «Открытого показа» офис, в зал, где собираются люди, которым предлагают смотреть и обсуждать лучшие документальные фильмы, наши и иностранные.

Это происходит уже девять месяцев. Нормальный срок, за который дети появляются на свет. Ощущение того, что в моей жизни и в жизни вообще, вокруг, тоже появилось что-то очень существенное, не покидает. Но что именно появилось? Как это назвать? К чему это приведёт, к чему может привести? Я сама пока про это ничего не понимаю, не могу сформулировать. Все вокруг говорят про тренд, про бум документалистики и про новые веяния. Ничего про это не знаю. Каждую среду вот уже девять месяцев я веду «Открытый показ», вхожу в зал и… замираю. Они опять пришли!

Они приходят каждую среду. Иногда — совсем полный зал. Иногда — некуда сажать. Иногда — чуть больше половины большого зала. Перед Новым годом было меньше. Но приходят всегда. Некоторых я стала узнавать в лицо. Почти ни с кем лично не знакома. Всякий раз вздрагиваю, когда окликают и вдруг, улыбаясь, говорят: «Спасибо вам, что вы это делаете». Я скорее пугаюсь. И, испуганная, их рассматриваю. Кто они?


 

 

Один из них, счастливый, сказал мне потом: «Я, кажется, никогда
и никому не был так интересен»

 

 

 

Много взрослых, кое-кто — известный, у кое-кого в жизни есть всё, и, казалось бы, зачем все эти фильмы с долгими разговорами после просмотра? Чаще других приходят студенты. Не знаю, из каких вузов. Когда представляются, задавая гостям вопросы, говорят про исторический, психологический и философский факультеты, реже — факультет журналистики. Многие из фильмов они могли бы посмотреть в YouTube или скачать где-нибудь в интернете, но нет: едут через всю Москву на «Открытый показ», смотрят вместе со всеми в зале, а потом ещё час слушают, что о фильме скажут люди, которых мы зовём на обсуждение. А потом на метро возвращаются домой. То есть каждую среду они тратят на документальное кино и всё, что с этим связано, минимум четыре часа своего времени. И через неделю делают это снова.

Иногда они задерживаются. Формат дискуссии после фильма — ровно час, не больше. Бывает так, что в час не укладываемся, времени не хватает. Я уже прощаюсь и всех благодарю, а кто-то только-только взял микрофон, чтобы задать вопрос. Что делать, извиняюсь. Они потом, конечно, обижаются: «Вы не дали слова залу!» Но не теряются. Обступают плотной толпой кого-то из гостей и спрашивают, спрашивают, спрашивают.

Меня всякий раз удивляет, что им интересно: показываем ли «Ай Вэйвэй: никогда не извиняйся» про китайского художника-диссидента, «Моника и Дэвид» про свадьбу двух американцев с синдромом Дауна, «Андреас Баадер: враг государства» про немецкого левака-террориста Баадера, про аутиста Антона, который тут рядом, Любови Аркус или, наконец, про коллективизацию глазами журналиста НТВ Алексея Пивоварова — они приходят, смотрят и обсуждают. И это поразительно. Ведь вот, например, этот пивоваровский фильм «Хлеб для Сталина» вышел в эфир за две недели до «Открытого показа», могли бы и по телику глянуть, но нет. Пришли. Полный зал. А после показа и обсуждения фильма «900 дней» о блокаде Ленинграда голландки Джессики Гортер студенты полтора часа забрасывали блокадников вопросами. Один из них, счастливый, сказал мне потом: «Я, кажется, никогда и никому не был так интересен».

Ещё бывает, выйдут из зала и стоят на улице, курят, говорят, наговориться не могут. Иногда так не расцепить самих героев показов. Так часто бывает, если дискуссия прошла не очень, если все разговорились только к концу. Тогда я переживаю, сама иду курить. И встречаю «дискутантов» у входа: стоят, знаете ли, Гатов, Мясникова, Ковальский и Кудрявцев после очень угловатого и никчёмного официального обсуждения фильма «The NY Times. Первая полоса» и говорят, говорят, говорят. А те, кто пришли на них, стоят дальним кругом и слушают, слушают. Я немного успокаиваюсь. Хоть так. Компенсация затраченных усилий. Потом смотрю на часы: полчаса стоят ведь уже. Снег валит, холод собачий, скоро метро закроется, говорят, говорят, спорят. Зовут друг друга в кафе — договорить. Иногда я стою рядом и слушаю. И разговоры меня поражают не меньше того факта, что они сюда ходят каждую среду. Говорят так, словно сидят на какой-то родной, нагретой разговорами кухне: эмоционально, с задором, слушают друг друга, не обрывают, не хамят.


 

 

 «Знаете, задолбало жить зажмурившись»

 

 

 

Однажды не выдержала: «Ну уже хватит, пойдёмте все по домам!» Удивились. Тогда я решилась и спросила, зачем, собственно, ходят, почему не лень, неужели действительно мода? Снова удивились: разве непонятно? И стали объяснять, а те, кто недообъяснял в разговоре — завалили письмами и сообщениями в Facebook. Душно жить, говорят. Телевизор больше не окно в мир, соцсети — не источник человеческих эмоций, а новостные сайты… Ну что новостные сайты.

Оказалось, им интересен мир как он есть, в мгновенном снимке, в точнейшем из отражений — в документальном кино. И потому им больше нравятся фильмы, совсем недавно снятые. А ещё им хочется говорить. Свободно, спокойно, о том, что волнует. Без крика и положенных в телеэфире склеек, а просто говорить. Желательно с теми, кто умнее. «Знаете, задолбало жить зажмурившись, — скажет один из них. — Этот ваш показ помог мне открыть глаза».

Я его, конечно, запомнила. И теперь мы очень тепло здороваемся каждую среду.