Ольге 29 лет: она хороший ресторанный маркетолог и недавно переехала из холодного Екатеринбурга в Краснодар, где живет с мужем, маленькой дочерью и бородатым цвергшнауцером. В зрачке ее правого глаза клубится белое облако — признак того, что глаз слеп. 11 лет назад офтальмолог сделал ей неудачную инъекцию, и, как будто ничего не произошло, продолжает работать по профессии. Девушка говорит: «Я — это не мой мертвый глаз», но все же не способна водить машину и сталкивается с ежедневными трудностями, которых можно было избежать. В рубрике «Личный опыт» The Village рассказывает историю о врачебной ошибке, жертвой которой может стать каждый, о принятии, преодолении и безнаказанности.

Иллюстрации

Евгений Величев

Ошибка

Весной 2007 года Оля с матерью отправилась в частную клинику в Екатеринбурге, чтобы подобрать очки. Девушка много читала, но никаких проблем, кроме прогрессирующей близорукости, у нее не было. «Нужно было лишь замерить остроту зрения и выписать рецепт, но на приеме врач всплеснул руками: ужас, кошмар, сетчатка глаза начинает отслаиваться, все очень плохо, срочно назначить терапевтический курс, — рассказывает она. — Курс по тем временам стоил солидных денег — около 10 тысяч рублей, но мы немедленно согласились. С трудом нашли нужный и редкий препарат, который продавался только в одной аптеке. Десять последующих дней я ходила к врачу на магнитно-лазерную терапию и очень болезненные инъекции, которые ставятся во внешний уголок глаза, в орбитальную впадину».

Инъекции, которые выбрал и ставил врач, называются парабульбарными. Во время такой процедуры иглу вводят в сетчатку вокруг глазного яблока почти на сантиметр — это больно и очень рискованно. Позднее выяснится, что право проводить такую процедуру имеют только специалисты высокой категории, и только в случае крайней необходимости. У врача такого права не было — и необходимости, как выяснилось, тоже.

«Десять дней ничего, кроме боли и синяков под глазами, не менялось и не происходило. И вдруг, на десятый день — резкая боль во всю голову, и у меня слепнет глаз. Врач, очевидно, запаниковал, но все же сделал укол во второй глаз и сказал, что я перенервничала, и это спазм: нужно успокоиться и идти домой, — вспоминает Оля. — До сих пор помню эту солнечную субботу. Я иду домой и предупреждаю маму, чтобы она не пугалась — у меня временно ослеп глаз. Но к вечеру лучше не стало, и к понедельнику тоже. Я сходила на прием к врачу, и тут начался двухнедельный марафон моей растерянности и человеческой подлости».

Врач отправил девушку из «Преображенской клиники» на кафедру глазных болезней Уральской медакадемии, в государственный клинический центр — его коллеги обследовали пациентку, брали деньги и разводили руками. С врачом Ольга созванивалась каждый день, но в течение двух недель никто не мог поставить ей диагноз. Пока, наконец, сестра не отвела ее к знакомому доктору в обычную городскую больницу, где в обшарпанном кабинете, на допотопном оборудовании офтальмолог буднично диагностировал ей атрофию зрительного нерва. То, что ослепший глаз больше никогда не будет видеть, и лечащий врач, и его коллеги, как оказалось, знали сразу.

Зрительный нерв — это канал, по которому изображение, которое попадает на сетчатку глаза, транслируется в мозг. Там эти сигналы превращаются в картинку. Если его питание по какой-то причине нарушается, нерв постепенно отмирает и уже не может нормально передавать сигналы с сетчатки глаза в мозг. «По сути, врач проткнул мне глаз. Препарат, который должен был попасть в мышечную область, попал в стекловидное тело глаза. Он заживляет мышцу, но на стекловидном теле вызвал токсический шок, а тот уже привел к слепоте. Оказывается, если бы врач выпарил его сразу — последствия были бы не такими ужасными», — рассказывает Оля.


Инвалидность здесь надо подтверждать каждый год — а я считаю это унизительным. Действительно, а вдруг за 365 дней у меня вырастет новый глаз или, скажем, нога?


Слепота

«В первый год после произошедшего я еще могла посчитать количество пальцев на вытянутой руке — у меня оставалось предметное зрение. Сейчас своим правым глазом я различаю лишь свет и темноту, и могу понять, какого цвета луч, если он насыщенный: желтый, красный, оранжевый или зеленый. Темные оттенки спектра я не различаю. На левом глазу у меня минус девять.

Через несколько дней после диагноза я начала безудержно реветь целыми днями, потому что вдруг поняла, что происходит. Что глаз не видит. Что привычного поля зрения больше нет, и ты внезапно бьешься головой о стены и столбы, когда идешь привычным маршрутом. Чтобы почувствовать это — закройте один глаз. Со временем к такому адаптируешься, но я научилась жить с таким зрением не сразу.

Однажды я шла домой в сумерках, и оставалось два перекрестка, когда я потерла глаз и потеряла линзу. Темно, машины, и не работает светофор — а я не вижу, далеко ли эти машины, и вокруг никого. Не знаю, сколько прошло времени, пока я рыдала от беспомощности, но в итоге я прицепилась к группе людей, перебегающих дорогу. После этой истории я отчетливо поняла, что не нужно стонать — даже полностью слепые люди не сетуют, а учатся ходить с палочкой.

Бывает досадно и неудобно не видеть вещей, которые видят все, — так бывает при ярком свете, тогда у меня особенно плохое зрение. Я не сдавала права, потому что инвалидам по зрению права не выдают: офтальмолог не выпишет заключение и не даст пройти медкомиссию. Управлять машиной я умею, но никогда не сунулась бы в плотный трафик — если в обычной жизни я могу поворачивать голову, чтобы рассмотреть что-нибудь получше, то на дороге рискую просто не успеть. Когда я ждала дочь, врачи настояли на кесаревом сечении — слишком велик был риск потерять зрение полностью, рожай я естественным путем.

Еще у меня есть проблема, которую поймут многие девочки, — сделать одинаковый макияж. Чтобы накрасить веко, нужно закрыть глаз. И когда я закрываю единственный зрячий глаз, чтобы накрасить его, делаю это действительно вслепую. Получается, что макияж я делаю по памяти. С бровями не легче — чтобы накрасить их, нужно снять очки, и очень часто я выхожу из дома с разными бровями.

Несмотря на все трудности, еще десять лет назад мы с мамой посоветовались и решили, что статус инвалида в 19 лет — это лишнее. Во-первых, в нашей стране, к сожалению, это понятие ужасно стигматизировано. Во-вторых, инвалидность здесь надо подтверждать каждый год — а я считаю это унизительным. Действительно, а вдруг за 365 дней у меня вырастет новый глаз или, скажем, нога?»

Врач

«За те десять дней, что я приходила к врачу на процедуры, и каждый раз проводила около 30 минут в его кабинете, у нас сложились какие-то дружеские отношения. Взрослый мужчина, очень похожий на моего папу, — и вдруг, когда он меня калечит, то не звонит и не просит прощения, а посылает к своим коллегам, уговаривая не давать мне заключения, и уходит в глухую оборону. В ответ на судебную претензию он написал, что пациентка не выполняла рекомендации, не являлась на обследования, пропала, а глаз ей, вероятно, проткнули где-то в подворотне.

Десять лет назад в России очень сложно было доказать вину врачей, широкой практики просто не существовало. Мама выбила мне направление в Москву, в Институт глазных болезней Гельмогольца, где мне подтвердили диагноз и сообщили, что врач мог бы исправить свою ошибку: полностью зрение бы не сохранилось, но осталась бы его часть. А еще сказали, что моя сетчатка в идеальном состоянии — никакого лечения не требовалось. Я отправилась с этой мыслью сживаться, а через полгода подала в суд на клинику. Делу помогал опытный медицинский юрист, но в первой же инстанции, в Кировском районном суде Екатеринбурга, нам отказали. Мама хотела бороться, а я отказалась — зрения мне это бы не вернуло, но мы потратили бы немало денег.

Еще через два года на моем ослепшем глазу начала развиваться катаракта. Когда глаз не получает достаточного количества питания, мускулатура слабеет, и глаз начинает уходить с орбиты. В расфокусированном зрачке начинается деградация белка: он белеет и превращается в бельмо. Все началось с маленькой мутной точки, которая быстро заняла весь зрачок, а глаз начал косеть. Я снова побывала в Институте Гельмгольца, где мне сделали лазерную коагуляцию катаракты — остановили воспалительный процесс. После этого мне захотелось посмотреть своим уплывающим глазом в глаза врачу — тому самому.

Я нашла коммерческую клинику — другую, в ней он работает до сих пор. Нет, мне не хотелось выколоть ему глаз, просто из-за нахлынувших переживаний я решила увидеть, как он отреагирует на меня. Но мне быстро перезвонили из регистратуры и сообщили, что врач примет меня лишь в присутствии заведующего отделением и совершенно в неудобное мне время. Я распсиховалась, и встречи не состоялось».


Я понимаю, что мое зрение год от года будет падать. Когда я задумалась о том, кем работают слепые, то пошла и окончила несколько курсов массажа


Принятие

Свое отношение к случившемуся я формулирую шуткой: «О господи, ты потерял глаз на войне, как ты живешь? — Ерунда, царапина, щедрые боги дали мне второй!» Главное, что я вынесла — пока ты жив, ко всему можно приспособиться, другое дело — как ты выдержишь этот экзамен. Я обычная молодая женщина, у которой все впереди, просто у меня теперь нет запасного глаза. Мы так заморочены на физическом, на внешности, мы так боимся быть не такими: косыми, с неидеальным телом и неправильным прикусом, что не замечаем — с нами все так, все в порядке.

Возможно, мой глаз усохнет и уменьшится в орбите — такие дегенеративные процессы возможны. Глаз удаляют, и на его место ставят имплантат. Буду как бог Один. Еще я понимаю, что мое зрение год от года будет падать. Когда я задумалась о том, кем работают слепые, то пошла и окончила несколько курсов массажа. Пока я жила в Екатеринбурге, у меня сложилась большая клиентская база, и люди говорили, что мои руки действительно лечат. Возможно, это следствие ухудшения зрения — мозг обладает большой компенсаторной силой, и я заметила, как со временем у меня улучшилось обоняние и обострились тактильные ощущения.

Моя особенность заметна, но я окружаю себя тактичными людьми, которые делают вид, что все в порядке. Когда на третьем свидании я рассказала будущему мужу о слепоте, он просто спросил: «И что?», на этом разговор прекратился. Восьмилетнему племяннику на вопрос, что с глазом, я грозным голосом отвечаю, что вижу им все, что он натворил в прошлом. Единственный раз, когда меня намеренно обидели, случился в инстаграме: я покритиковала пост знакомой девушки-фотографа, а та напомнила, что я косая.

Знакомым я рассказываю свою историю, чтобы те никогда не ходили к навредившему мне врачу. Хотя некоторые все равно лечатся у него, и как бы извиняются: «Ну у него же случайно вышло».