Есть люди, от которых напрямую зависят жизни животных, содержащихся в зоопарках. Их так и называют — киперы, от английского to keep — заботиться. Они не только кормят, поят животных и убирают вольеры, но и обучают командам, помогают не бояться медицинских процедур, развлекают, чтобы те не скучали в неволе, и всячески пытаются приблизить условия содержания к естественным, внимательно изучая поведение обитателей зоопарка. The Village поговорил с киперами слонов, панд и хищников об их работе, которая бывает крайне опасной.

Ренат Джумагалиев, 37 лет

Работает в слоновнике уже 11 лет

Все началось в 2009 году, когда я был шеф-поваром. Мне нравилось, но в ресторане со мной поступили не очень хорошо, проще говоря, кинули. Потом начались скитания, еще и кризис бахнул. Туда, куда хотелось, не было возможности попасть, а то, что предлагали, было неинтересно. И тут пришла мама, она работает до сих пор в зоопарке: «Ты знаешь, в слоновнике место освободилось. Не пойдешь?». Я отвечаю: «Ну как ты себе это представляешь? Я? В слоновнике?». Думал, это будет временная работа.

Приехал на собеседование в зоологический отдел, тогда заведующим был прекрасный Евгений Давыдов, которого с нами, к сожалению, нет уже шесть лет. Он, как потом выяснилось, мог разрешить любой вопрос: касающийся животных, отношений между сотрудниками, его все уважали. И вот Евгений Степанович на собеседовании мне объясняет: «В общем, понимаешь, работа такая — надо убирать какашки. Если тебя это не спугнет, то выходи ради бога на пробные дни. Понравится — понравится, нет — попрощаемся». Я еще подумал тогда: «Вот как может понравиться говно убирать?».

Мама заведует прачечной в подвале практически под слоновником, поэтому мне с детства это место знакомо: я часто приходил с братом смотреть на слоников. Но когда только вышел на стажировку, понял, что инвентарь сильно устарел, например, вместо обычных щеток использовали какие-то деревянные метелки, напиленные из березы, я старался там все исправить. Первые года два был простым рабочим — положил еду слонам, убрал. Потом научный отдел предложил кому-то из слоновника поехать в командировку в Болгарию на конференцию — и я оказался единственным, у кого был действующий загранпаспорт.

В этой поездке мне приоткрыли форточку в слоновий мир: я понял, что с ними можно взаимодействовать. Там серьезно обсуждали вопросы ветеринарии, обработки ног, а я думал: «Неужели все это можно делать с животными?». Слонихи выполняли сложные команды, наши тогда так не умели. Я вернулся, поделился впечатлениями, мы пригласили Олега Грищенко из Харьковского зоопарка. И он открыл мне уже не форточку в этот мир, а дверь. Я долго у него обучался, как у гуру, советовался. Чем больше углублялся в тему, тем интереснее становилось. Мои друзья, конечно, удивлялись, когда узнавали, что я начал работать со слонами, до этого у меня была в жизни только кошка.

Даже сейчас, спустя столько лет, я каждый день что-то новое для себя открываю. Думал, ну я, блин, уже все об этих слонах знаю. А ни фига, оказывается, у меня самец — любитель выпить. Совершенно случайно это обнаружил. Он собирал яблоки и бросал в уличную поилку, нагонял себе сидр. Один раз я убирался там, почувствовал, что какой-то брагой воняет. Подумал, трава закисла, что ли, где-то. А вечером смотрю, самец что-то подозрительно долго и аккуратно так хоботом набирает себе питье. Решил утром еще раз понаблюдать. Прихожу, а он башкой в угол уперся и стоит. Я говорю: «С тобой все в порядке?». А он какой-то прям странный. Ну ладно. Потом заглянул в поилку, а там запах этот! Замерил спиртометром, сколько там алкоголя — 5 %! Ну мы все это слили, починили, чтобы у него не получалось больше ничего такого вытворять.

Слон постоянно что-то новое придумывает. Их разум очень развит. В Берлине был случай, когда слоны, сообща, организовали побег. Старшая самка, глава стада, имитировала болезнь: легла как будто с судорогами, ну и все сотрудники к ней подбежали, открыв ворота. А в это время стадо потихонечку бочком вышло. Самка в этом убедилась, встала и тоже пошла. (Один раз слон сбежал и из Московского зоопарка. Это было очень давно, в начале 1920-х годов. Вот что об этом известно: «Слон Маврик, придя в раздражение, разломал изгородь, вышел из Зоосада, на Кудринской площади разбил витрину булочной и съел все булки, после этого работник зоопарка водворил успокоившегося слона на место». — Прим. Ред.)

По статистике слоновники были и остаются самыми смертоносными точками зоопарков. Большинство несчастных случаев происходит по неосторожности самих сотрудников: иногда начинает замыливаться глаз. Человек может забыть закрыть вольер, неправильно понять настроение животного, а когда рядом с тобой даже просто повернулись пять тонн — это серьезно, раздавить может только так. Олег Грищенко отмечал двадцатилетие работы со слонами, а на следующий день чуть не погиб. Зашел к любимой слонихе Тенди, которую, можно сказать, выкормил — мать от нее отказалась, он ее воспитывал, у них были прекрасные отношения. Начал ее гладить, а она прижала его руку своей головой к ограждению и резко ее опустила, размозжив ему кости. Хоботом вжала его в ограду и переломала ребра. Кипер остался жив, но руку ампутировали. Работать с животными он не отказался, а ситуацию назвал издержками профессии. Мы внимательно изучили этот случай по камерам и пришли к выводу, что слониха поступила так не со злости, а от большой любви. Для животного это было проявлением чувств, она не понимала, что наносила урон человеку.

Думал, ну я, блин, уже все об этих слонах знаю. А ни фига, оказывается, у меня самец — любитель выпить

Один раз и мне было страшно. Тоже из-за любви пострадал. Мне Капри руку прижала головой к стене. Правда, сжатие было достаточно равномерное, поэтому она не раздавила мне ее в лепешку. Был вывих предплечья, рука до сих пор не выпрямляется до конца. Теперь я говорю: «Ребята, когда вы работаете, когда убираетесь в вольерах, слон всегда должен быть в поле зрения. Следите за этим». Мы находимся за ограждением, но слон все равно может потянуться хоботом. Я думаю, он может поднять все, что угодно, если постарается. У нас валяется валун, где-то полтонны, а самец с ним как с мячиком играет. Но нам с ним повезло: аристократичный, вежливый, добренький. Я видел других самцов — там психи. Считается, что они агрессивнее самок.

Когда я стал кипером, Капри было всего три года, ее было легче обучать. И тогда я поставил себе цель — через 7–10 лет перейти с ней в полный контакт: без ограждений и, конечно, без применения физической силы. Раньше это было распространено: речь идет, например, об усмирении с помощью надавливания на болевые точки, но так делать нельзя. Прогресс не стоит на месте, и зоопарки наоборот уходят от полного контакта: это полезно для животного, потому что мы совершенно не нарушаем его личное пространство, плавно приучаем его к тренингам. Один раз я опубликовал в соцсетях видео, на котором хлопаю слона по задней части — это установленная процедура, предупреждение об уколе. Мне сразу какие-то люди стали писать, что я изверг.

Сейчас я получаю зоологическое образование. Сначала выбрал охотоведение — это самое легкое. Охотоведы изучают разделение животных на категории — промысловые, сельскохозяйственные, а вообще это просто егеря в лесу, которые смотрят за популяцией, соотношением хищника на одного травоядного и так далее. У вуза отобрали лицензию и теперь я учусь уже на зооинженера в Казани. Это сложнее. Эти специалисты разрабатывают корма, обустраивают вольеры, изучают потребности животных, улучшают качество их жизни, чтобы они размножались, не болели и чтобы им было хорошо. Слонам больше всего нужен простор, которого у нас, к сожалению, нет. Им нужно выхаживать в день минимум пять километров, поэтому они у нас свободно гуляют по вольерам. Закрываем их только на время уборки и технических моментов: починить, покрасить, ту же бочку забить сеном.

Все бывает, может, я всю жизнь тут буду работать, кто знает. За слонов ответственность чувствуешь. Пока найдут нового кипера, пока он научится. Тем более многие боятся в слоновник идти.

Елена Швыдченко, 25 лет

Работает с хищниками три года

В отделе млекопитающих очень разные животные — это пума, барсы, рыси, красные и гривистые волки, лисицы, еноты и кустарниковые собаки, у которых совсем недавно родились четыре щенка. В зоопарк я попала по знакомству. На первом курсе встретила двух девушек отсюда. Поспрашивала, нравится ли им. Сказала, что тоже хочу. Я училась в Тимирязевской академии. На следующий год освободилась ставка: мне предложили попробовать. И меня сразу взяли. Спросили: «Ты хочешь долго работать или как?». А я ответила, что загорелась, что мне интересно. Сейчас, спустя три года, я себя до сих пор считаю новичком зеленым, желтым птенчиком, который… До сих пор я в себе не уверена. Мне кажется, здесь никогда нельзя быть до конца уверенной.

Я как-то убирала уличный вольер дальневосточного леопарда, и вдруг посетитель закричал: «Смотрите, леопард!». У меня сердце в пятки ушло: неужели я забыла его закрыть? Оказалось, он лег просто около решеточки и наблюдал за людьми внимательно. А я уже подумала: «Вряд ли я убегу, веником не отмахнусь». Мне не страшно, но какое-то напряжение есть. Поэтому я не доверяю никому и не доверяю самой себе: перепроверю десять раз шибер (затвор. — Прим. Ред.). Если хищник выйдет — пострадать могу не только я, но и посетители, это очень опасно.

Со старичками, которым по 10–15 лет, мне было сложнее всего, потому что они признают людей, которые с ними много лет. А я вот такая молодая, еще, возможно, эмоциональная. И животные ко мне так относились: «Какая-то очередная девочка, ну, пусть она там что-то хочет от меня, а я вот тут лежу и все». Вот у нас снежный барс Аннет, такая старушечка, лежит у себя на полочке, а мне ее надо на улицу вывести, чтобы убрать внутри. Она на меня смотрит, но на просьбы выйти — ноль внимания. А я начинаю говорить на эмоциях: «Аннет, ну пожалуйста». А для нее это признак того, что я не уверена в себе. Я обратилась за помощью к старшему киперу, та подошла, спокойно сказала: «Аннет, выходим на улицу». Аннет встала и вышла. В этой профессии главное — уравновешенность и терпение. Если на животных, например, повышать голос, они замыкаются, сторонятся.

Со временем начинаешь лучше оценивать ситуацию визуально: плохо животному или хорошо, что оно чувствует. Я изначально чего-то такого хотела. Училась работать с сельскохозяйственными животными, а моя узкая специализация — коневодство. И я думала, что пойду на ферму. Но в зоопарке не просто убрал и покормил, тут надо обогащать среду, чтобы животным было не скучно. Очень приятно, когда животное тебя принимает, доверяет тебе. Ты его закрываешь в вольере, а оно понимает, для чего, понимает, что ты ему никакого вреда не причинишь. Во время карантина кошачьи как-то расслабились, стали чаще гулять. А вот жираф Самсон очень контактный, любит посетителей и сильно заскучал — ему стало одиноко, обидно.

Смена начинается в 9:00, нас всегда несколько человек. Проходим вдоль вольеров, оцениваем их: вдруг что-то сломалось; смотрим на состояние животных: кто-то мог пораниться, сейчас жара — старичкам может быть тяжело. Потом переодеваемся, убираем вольеры на улице до того, как толпа людей соберется. Затем моем внутри и подготавливаем корм. Работать с хищниками в одиночку запрещено. Прямого контакта тоже нет, только через решетку. Если надо на улице разложить корм, мы загоняем животное во внутренний вольер. Заходить можно только к мелким животным — лисицам, енотам. Но еноты, например, вообще своеобразные ребята. Мимику енота считать невозможно. Он кажется милым, но если ему что-то не понравится, он даже звука не издаст — просто укусит. Поэтому у нас всегда закрытая обувь, плотные ботинки. Никаких сандалий, босоножек и открытых пальцев. Безопасность.

Как бы ты ни старался себя контролировать, все равно сильно привязываешься

Еще это физический труд. Надо принять 30 килограммов мяса в бачках, которые сами весят по пять килограммов. Потом эти 30 килограммов разделать — я это делаю одна. Нам привозят не тушу, конечно, а куски, но они достаточно большие, с них надо срезать лишний жир. Когда у нас было больше кормовых животных, приходилось промывать и чистить до 12 килограммов морковки в день.

Когда речь идет о специалистах, которые работают с животными, это мыслится работой мечты. Сначала все так реагируют, но когда узнают внутреннюю кухню, то даже немного, наверное, разочаровываются. Потому что это не так весело, не так мило. Животные болеют, умирают. Смотреть на это тяжело, особенно, когда не можешь помочь. Старость — это неизбежно. Привязываешься, как бы ты ни старался себя контролировать. И просто стараешься облегчить им последние дни. И это сложно. А все думают, что тут только развлечения.

Даже просто давать таблетки и витамины крупным кошкам — сложная работа. Если ты вложишь таблетку в кусок мяса, даже вглубь, можешь наутро обнаружить косточку, а рядом с ней таблеточку. Поэтому мы даем маленькие кусочки мяса на шпажке через решетку, в один из которых прячем лекарство. Мы такие тренинги проводим: учим не бояться подойти, брать эти кусочки. Сложность в том, что подкрепить на тренинге неправильное поведение достаточно легко. Например, животное может вспылить, и ты в этот момент даешь ему кусочек, все — агрессия зафиксировалась. Наверное, я бы поработала в будущем с копытными: с лошадьми, яками, козами, альпака, ланями. Мне было бы интересно. Но планов уходить из отдела млекопитающих нет, да и вообще эту работу я бы ни на что не променяла, я чувствую тут отдачу.

Александр Вервальд, 27 лет

Три года работает в зоопарке, полтора из них — с пандами Жуи и Диндин

Полтора года назад начался проект с пандами. А кто вообще не мечтал работать с пандами? Я стал узнавать, как к ним попасть. Надо было проявить настойчивость. Ну, я подал заявку несколько раз. Созванивался с хранителем коллекции, рассказывал, кто я такой, сколько времени работаю и что люблю панд. Это интересно, никто у нас в стране больше ими не занимается. Последний раз панды жили в зоопарке в 60-х годах.

Я с детства любил животных. Но учился не на биолога или зоолога, а занимался биогеографией в МГУ. В зоопарке 70 лет назад работал мой прапрадед, заведовал энтомологическим отделом. Пару лет назад родственники продавали его квартиру, а в ней хранились его труды, монографии, записи. Часть попала ко мне. С нами связался нынешний главный энтомолог, узнал, что я аспирант и занимаюсь реинтродукцией сурков — это их повторное заселение в места, где они когда-то жили, но была утрачена популяция. Он меня познакомил с заведующей отдела мелких млекопитающих. Я заинтересовался, ну, и вот так устроился. Сначала попал к кошачьим и псовым.

Когда подобрали состав для работы с пандами, все мы отправились в Китай на стажировку. Там нас познакомили с Жуи и Диндин, ни с какими другими пандами мы не работали. Надо было набраться опыта, медведи должны были к нам привыкнуть, принюхаться. Они знали только китайскую речь. Это сейчас они откликаются, когда мы их зовем. Панды хорошо обучаемы, сообразительны. 29 апреля прошлого года китайцы привезли их к нам. Месяц медведи сидели в карантине — это стандартная практика.

Все условия им создали по китайским рекомендациями содержания панд. В вольерах есть кондиционеры и увлажнители: влажность должна быть 70 %, температура — не больше 25 градусов. Панды очень меховые и тяжело переносят жару. У них есть бассейны внутри и снаружи, где они в жаркое время отмокают. Вода должна быть проточной. Они из застойных прудиков не пьют. Панда — это медведь, дикое животное. С длинными лапами, острыми когтями и большими крепкими зубами. Так что техника безопасности соблюдается постоянно и неукоснительно. Нам просто жизнь дорога. Мы с ними не контактируем. Вся работа происходит дистанционно. Если мы заходим во внутренний вольер, медведи находятся во внешнем. Это они только кажутся неуклюжими, неповоротливыми пушистыми мягкими недотепами. На самом деле они очень быстрые. Злящимися мы их не видели, мы стараемся не создавать ситуаций, чтобы они злились. Но если их что-то заинтересует, они могут очень быстро прибежать, лапы у них длинные, ловкие.

Если знаете, у панд пять пальцев и шестой псевдопалец — такая подушечка мозолистая, которая отвечает за мелкую моторику. Понаблюдайте, как они орудуют бамбуком. Вот сейчас Диндин брала мелкие кусочки морковки в свою здоровенную лапу и умудрялась их откусывать, чтобы они становились еще меньше. Так что, если что-то не до конца закрыть, панда моментально пытается это открыть, потрогать, отковырять. И не дай бог это удастся сделать. Если животное выйдет, то попадет к нам в служебный коридор и уже там может занервничать, неизвестно, как себя поведет. На тренинге тоже работаем только через решетку, а лапы они вытягивают в рукав. Никто с ними не обнимается. Такая практика есть только в китайских заповедниках с пандами до полугода, когда они еще совсем неваляшки.

Рабочий день начинается в 8:00. Обычно панды в это время еще спят, а мы прикидываем, сколько они съели за ночь бамбука, прибираем вольеры. В день самец получает 40 килограммов, самка — 30. Еще даем им угощения — морковку, яблоки и батат.

Это они только кажутся неуклюжими, неповоротливыми пушистыми мягкими недотепами

Они умеют давать левую лапу и правую лапу, чтобы им брали кровь, меряли пульс, давление. И Жуи, и Диндин знают, что от них требуется. Сначала на весы встают. Потом по жестам понимают, что делать: садятся, вытягивают лапы, открывают рот. Могут лечь, могут потянуться — все умеют. И это мы их учили. Мы мониторим все их действия, а потом учитываем записи при создании новых игрушек. К сожалению, специализированных игрушек для панд не придумано. Но мы используем плотные мячи для собак крупных пород, большие пластиковые мячи, разные бочки, цилиндры, дорожные конусы: по-разному их подвешиваем, пытаемся закрепить, чтобы пандам было интересно по ним ползать. Еще вешаем гамаки, накручиваем гнезда из пожарных шлангов, чтобы они могли на всем этом покачаться, повисеть, поиграть, погрызть. В дикой природе они постоянно чем-то заняты. Постоянно ищут еду в своих горах Сычуаня. Им бамбук не понравился — они идут по бамбуковым лесам и ищут другой. Соответственно, мы им тоже в разные места кладем бамбук, лакомства прячем в разные щелочки.

На время карантина работа в зоопарке не прекращалась ни на минуту. Единственное, раньше мы получали бамбук из Китая, но из-за проблем с авиасообщением мы начали заказывать его из Нидерландов. Там он выращивается на гидропонике (без грунта, на питательных веществах. — Прим. Ред.) и поставляется в другие зоопарки Европы, где содержатся панды. Порой получаем бамбук из Сочи, где он растет в природных условиях.

Существует больше 100 видов бамбука. Пока Жуи и Диндин жили в Китае, они ели один бамбук, который буквально рос за забором. Но каждый бамбук по-разному переносит транспортировку. Сейчас мы выбираем виды, которые могут пролежать несколько дней в коробках с хладагентами. Прежде чем перейти на бамбук из Голландии, мы выбирали, какой панды лучше едят. Потому что они те еще привереды. Диндин сочинский бамбук уплетает за обе щеки. Жуи предпочитает голландский. У нас четко прописаны рационы. Мы фиксируем, что именно они ели — листья, веточки, стебли, бамбуковые палки. И на выходе взвешивается их кал, потому что так легко отследить, как именно поедается бамбук. Он низкокалорийный, из него трудно извлечь какие-то питательные вещества, поэтому им и надо так много есть.

Панд мы очень любим, переживаем. Не дай бог с ними что-то случится. Создаем все условия, чтобы им было хорошо и приятно жить те 15 лет, пока они будут у нас, чтобы потом они спокойно доживали свою старость на родине. Есть только физическая усталость, но это от любой работы бывает, но никакого напряжения, никакого дискомфорта я никогда не чувствовал. Сердце радуется. В мире-то в зоопарках можно пересчитать панд по пальцам. Так что это оригинально и вызывает некую зависть у тех, кто узнает, где я работаю. Дома у меня есть только кошка, хотя в детстве были хомячки, рыбки, кролики, черепашки. Сейчас хватает кошки и панд.