Ник Завриев — музыкант-электронщик, ставший известным в начале 2000-х как представитель первой волны российского IDM. А еще он знаток музыкальной истории и подкастер. Подкаст «Планетроника», сделанный вместе с «Яндекс.Музыкой» — своего рода аудиоэнциклопедия о стилях электронной музыки. Каждому поджанру отведен город, в котором он возник: транс — Франкфурт, диско — Милан, хаус — Чикаго. Последний эпизод посвящен Москве. К его выходу мы решили поговорить с Ником об истории российской электронной музыки и собственно о его подкасте.

Про подкаст

— Эпизод про советскую электронику немного выбивается из концепции «город — жанр» — там действие происходит и в Москве, и в Петрограде, и даже в Ижевске.

— Вообще, в первоначальном плане городов Москвы-то и не было. Я и не думал про это рассказывать. Но уже по ходу дела меня спросили, почему все города есть, а Москвы нет. Так-то в «Планетронике» нет и других городов — например, Токио, хотя японская электроника — очень яркое мировое явление. А, например, в случае с Норвегией (выпуск про Берген) — мы не можем сказать, что это великая электронная держава, но диско-сцена с ней связана очень тесно. В выпуске про Москву я совершаю попытку осмыслить, что вообще происходило с электроникой в советские годы.

— у большинства выпусков «Планетроники» есть конкретная отправная точка — Детройт, Дюссельдорф и так далее. Почему здесь ты выбрал именно Москву, а не Петербург?

— Здесь все так же, как в случае с Бельгией. Там нет одного конкретного «музыкального» места. Я хотел начать выпуск с Антверпена, потом я посмотрел — куча всего происходит и в Генте, и в Брюсселе. А в реальности все вообще происходит не в городах, а в пригородах. Тогда довольно условно берется столица: в Бельгии — Брюссель, в СССР — Москва.

С моей точки зрения, самое важное, что происходило в советской электронике — это вообще Прибалтика. Zodiac, Свен Грюнберг и «Арго» — они гораздо важнее, чем, например, московские группы.

— Для тебя подготовка к этому выпуску была особенной? Если западные жанры ты постигал уже в более позднем возрасте, то советская электроника существовала в твоем детстве.

— Отчасти да. Хотя самый личный выпуск для меня был даже не про советскую электронику, а про IDM. Я ведь сам находился в этой сцене — знаю всех этих людей, кого-то люблю, кого-то не очень. С кем-то вообще поссорился. Так что было сложно.

Разумеется, и от советской электроники мне тоже было трудно дистанцироваться. Если бы не группа Zodiac, то я бы вообще никогда в жизни не увлекся электронной музыкой. Еще одна личная история: есть такой музыкант Андрей Родионов. Его пластинки я слушал в 12–13 лет. Не так давно мы с ним вместе поработали. Для меня это была очень сильная история. Я с ним даже сделал огромное интервью — два часа разговора — от языков программирования до сэмплеров. Надеюсь, опубликуем его чуть позже!

— Что насчет источников — где ты добывал информацию для этого выпуска, очень и очень разностороннего?

— Основным источником по 30-м годам был «Терменцентр». У них есть лекции, статьи на сайте — на все это я ссылаюсь. Про Мурзина, который в 50-е представил синтезатор АНС (первый в мире многоголосный музыкальный синтезатор. — Прим. ред.), выходил документальный фильм на «Культуре».

С 70–80-ми все уже чуть сложнее. Те же Zodiac и «Арго» были еще тогда на наших глазах. Мой главный вопрос был: «Как электронные музыканты вообще оказывались на „Мелодии“» Сейчас мы понимаем, как попасть на лейбл: демо, продюсер, шоукейс. А как это работает, когда лейбл один и он мейджор, не очень понятно. Оказалось, что на «Мелодии» работал Борис Тихомиров — участник дуэта с Андреем Родионовым. Он и протолкнул на лейбл серию «Пульс». Например, первый диск назывался «Спорт и музыка»: там под вполне танцевальную музыку зачитывали команды по ритмической гимнастике. Играет классное диско, а под него звучит «Левой — правой, левой — правой». Я так понимаю, что в СССР вся эта гимнастика пришла через Джейн Фонду — она была главным послом аэробики.

Ну а потом многие музыканты с этих сборников начали выпускать сольные альбомы: Родионов с Тихомировым, Зигмар Лиепиньш, группа «Арсенал» — про нее я читал в автобиографии Алексея Козлова (лидера группы, а также основателя джазового клуба. — Прим. ред.).

Про 70-е

— Расскажи, пожалуйста, про советские дискотеки — когда они появились, как эволюционировали?

— Появились они очень давно — еще в 50-х. Там играли какую-нибудь Тамару Миансарову — песню «Черный кот». Это такая вот смесь твиста и поп-джаза. Дискотеки были в пионерлагерях, на любом курорте. Это такой способ провести вечер: если англичане шли в паб слушать локал-бэнд, то у нас все шли на танцы.

— А в 70-е? Как туда стали попадать композиции, связанные с электронным звуком? Они проходили какую-то цензуру?

— Вообще, цензура штука ползучая. Каждую дискотеку ты не проконтролируешь — не залезешь в сумку к диск-жокею и не проверишь, что он там играет. Москва всегда была более продвинутым местом — всегда был спрос на западную музыку. Плюс многое все же издавала «Мелодия»: Space, Boney M, ABBA.

Диско воспринималось как нечто с налетом разврата — было не суперодобряемой музыкой. Но все-таки это было окей, так как оно было не политизированным или протестным. Те же итальянцы и вовсе считались лучшими друзьями Советского Союза.

Челентано и Пуппо вовсю издавали на «Мелодии». Диско-итало хоть и не печаталось, все равно попадало в виде привезенных пластинок и копий. А многие песни, даже издаваемые на «Мелодии», все-таки редактировались: из альбома Boney M «Nightflight to Venus», разумеется, вырезали песню про Распутина с ее строчкой «Rasputin — lover of the Russian queen». Так же и песню «Rivers of Babylon» — потому что это псалом. А псалом тоже нельзя.

Но, разумеется, все эти пластинки — лонгплеи «Мелодии» — тоже невозможно было достать: все сразу раскупали. Но были странные синглы-семерки, которые стоили по 10 копеек. Там зачастую было по две песни: на стороне «А» какие-нибудь «Песняры», а на другую стыдливо запихивали ABBA.

Помню, у меня была такая семерка с ABBA и группой «Гунеш» — это такой джаз-рок из Таджикистана. И за 500 раз, что я ставил эту пластинку, я ни разу не послушал «Гунеш». Я всегда помнил это название, но узнал, что это за группа, уже очень много лет спустя.

— А что ты скажешь о термине «soviet wave»?

— У меня к нему очень скептическое отношение. Во-первых, он притянут за уши. Во-вторых, в нем существует всего три с половиной группы. Это очень условный жанр — зачастую к нему приписывают группы, играющие совсем другую музыку. Считать ли, например, soviet wave группу «Комсомольск»?

Про 80-е

— В 70–80-е всю синтезаторную музыку делали на крупных студиях, это было исключительно профессиональное ремесло. Когда начался этап, когда синтезатор мог достать кто угодно?

— Я думаю, что в России это начало происходить лишь в 90-е. Допустим, ты даже мог купить «Поливокс» (один из синтезаторов, сделанных в СССР. — Прим. ред.). Но где ты будешь записывать? Советских портастудий не было.

— А как же «Биоконструктор» и «Ночной проспект»?

— Во-первых, они все же писались на западную технику — ее могли привезти, например, друзья-иностранцы. Во-вторых, тот же «Биоконструктор» основан в 1986 году — у них уже был какой-нибудь синтезатор Korg Poly-800 и другие инструменты. «Ночной проспект» же и вовсе начинал как индастриал-группа — у них там были гитары с эффектами.

— Что насчет советских синтезаторов и примочек? Они не успели появиться?

— Появиться-то они успели. Но самое странное то, что никто из профессиональных музыкантов — тех, кто дошел до нас в записи, — ими не пользовался. Первый большой шоукейс синтезатора «Поливокс» — это группа «Стук бамбука в XI часов». Но мы даже не можем сказать, кто еще из групп 80-х на нем играл. Для меня это очень странно.

— Почему ими мало кто пользовался? Их сложно было достать?

— Электроника в СССР никогда не была DIY-историей. Таковой она стала уже после появления компьютеров, в середине 90-х. Только тогда русские электронные музыканты пошли толпами. Например, в 1994-м вышел альбом Solar X — Outre X Mer (Романа Белавкина, основателя Art-Tek Records. — Прим. ред.) — и вот у него уже были «Алиса» и «Альтаир» (модели синтезаторов. — Прим. ред.).

И дело тут вот в чем. Поскольку все в Советском Союзе были нищебродами, то главной целью было получить фирменный звук — хороший, качественный. Главным комплиментом, который мог прозвучать применительно к тому, что ты сделал: «Звучит качественно». Не оригинально. Поэтому все и стремились записываться на иностранной аппаратуре, а увлечение экзотическими советскими синтезаторами случилось уже позже.

— Зачем вообще эти синтезаторы придумывали?

— Для того чтобы на них играли в советских ВИА (вокально-инструментальных ансамблях. — Прим. ред.). Собственно, так оно и было: все эти синтезаторы оседали в провинциальных Домах культуры, где их в нулевые скупали коллекционеры. Сейчас они котируются очень высоко. Современные конторы даже делают аналоги «Поливокса» с примочками.

Тогда в 80-е было классно купить Roland, а «Альтаир-231» — это так, для бедноты. Поэтому все пластинки, которые выпускала «Мелодия», тоже записывались на Korg и Roland.

Взять те же «Банановые острова». Несмотря на то что это был DIY-альбом, он также записывался на качественных западных инструментах: у кого-то одалживали Jupiter (одна из моделей Roland), у кого-то фирменный вокодер. Это все было очень непросто разыскать и стоило больших денег.

— Что происходило в Москве в конце 80-х, была ли в городе электронная сцена? Где выступали музыканты?

— Площадкой для синти-попа всегда был ДК МАИ. Были и другие Дома культуры, с которым можно было полуофициально договориться о выступлении. По документам это проходило как концерты художественной самодеятельности, а в реальности играли различные электронные и рок-коллективы.

— Существовало какое-то разделение между рок- и электронной тусовкой?

— Вся эта синти-поп-тусовка — «Fомальгаут», Мескер, «Технология», «БИО» и другие команды. Многие из них так и осталась почти без релизов. Раннее техно, например группа Cool Front, уже играли на других площадках: в 1991 году в Москве прошел Gagarin Party (первый московский рейв, состоявшийся в павильоне «Космос» на ВДНХ. — Прим. ред.), начали открываться первые клубы.

— Было ли какое-то субкультурное различие между слушателями рока и электроники?

— Было, огромное. Тогда, в 1988 году, было очень сильное разделение между рокерами и нерокерами. Более того, разделение было и между людьми, которые слушают западную и отечественную музыку. Скажем, я вырос на западной музыке, русские тексты в песнях я воспринимал примерно как мат. Когда я слушал «Биоконструктор» дома, я предпочитал доставать наушники — чтобы не услышали брат с сестрой.

Группу «Звуки Му» я услышал только в 24 года. До этого я видел их по телевизору — какие-то страшные люди орут с экрана. Мне намного приятнее были мелодичные гармонии Жан-Мишеля Жарра.

Мне тяжело говорить за всех. Слушатели электроники вообще индивидуалисты — у каждого своя траектория. Но моя траектория довольно типична: я вырос на западном диско — Boney M и Zodiac. Потом это превратилось в итало-диско — в середине 80-х оно уже вовсю проходило в СССР. А потом начались эксперименты: Depeche Mode, хип-хаус.

Про 90-е

— Почему, кстати, Depeche Mode стали настолько культовой группой в России?

— Я сам человек из этой многочисленной секты. Для меня это группа номер один с большим отрывом. Я ее услышал году в 1989-м — мне было только 13 лет, но музыку я начал слушать еще раньше. Тогда вместе с ними я открыл для себя группу Yello — это все звучало намного более экспериментально после диско-итало.

— Но Yello — это же намного менее народная группа, чем «Депеши»?

— Да, конечно. Но для меня они обе стали откровением. Нормальные люди моего возраста тогда начинали слушать Nirvana. Музыка немного протестная, но протестная даже не из-за громких гитар и агрессии, а из-за странного звука и некоторой интровертности. В моем случае эти функции выполняли Depeche Mode и Yello.

Почему Depeche Mode собрала настолько массовую аудиторию — хороший вопрос. Конечно, они очень хитовые, хоть в 80-е их и не издавали вообще. Но ведь культ Depeche Mode начался в 1990 году, когда вышел альбом «Violator». В то время винил уже выходил из обращения, все переключились на кассетники. А с ними понятие «издавать» уже не существовало — идешь на «Горбушку» и записываешь.

Для меня лично Depeche Mode — огромный культ, но здесь вот какая штука: всегда очень важен мостик, который тебя переводит из того, что ты слушаешь раньше, в то, что ты слушаешь позже. Диско — хоть и электронная музыка, но по большому счету попса. У Depeche Mode есть трек «Everything Counts» — абсолютная поп-песня, с вокалом и отличным саунд-дизайном. Следующим шагом было начать слушать похожую музыку, но уже без голоса. И от этого уже можно дойти куда угодно — хоть до IDM.

— Тогда, возможно, многие люди просто сделали свой шажок от диско-итало к Depeche Mode, а дальше не пошли. Все же там уже совсем дебри.

— Согласен, Depeche Mode и правда классно ложились на диско-бэкграунд. Но при этом они также вполне соответствовали рок-музыке: послушайте альбом группы «Алиса» 1988 года «Энергия». По сути-то электронный альбом — почти целиком состоит из синтезаторов. То же самое с «Кино» — там тоже куча всего от New Order.

Про тренд на ностальгию

— Почему в последние два-три года в России столько интереса к советскому синти-попу? Перерождение «Альянса», реюнион «Биоконструктора» и концерты «Ночного проспекта» — откуда это все?

— Во-первых, это история мировая — вспомнил лейблы Minimal Wave и Dark Entries. Сейчас очень многие начали откапывать записи электронных групп начала 80-х. Зачастую их переиздают, а иногда эти группы даже возвращаются к выступлениям — так было с Oppenheimer Analysis.

Глобально это идет от интереса к старому звуку — сырому и аналоговому. С приходом компьютера и даже YouTube-тьюториалов все очень сильно поменялось. К примеру, когда я сам начинал заниматься музыкой, мне безумно нравился Aphex Twin. Я был бы рад его скопировать, но я просто не знал, как. И по этой причине у меня получилось что-то свое.

Сейчас же ты идешь на ютьюб, вбиваешь «How to make Skrillex bass» — и тебе выдают полную инструкцию, как это сделать. По этой причине качественный звук обесценился. Это тогда было важно сделать хорошо, а сейчас «хорошо» сделает любой семиклассник. Поэтому стало важнее делать как-то по-другому. Отсюда и идет увлечение аналоговыми синтезаторами.

Мои ученики часто жалуются: мы ставим софт, скачиваем плагины, звучит все классно, но у нас не получается делать музыку. Вместо этого мы хотим купить один синтезатор и одну драм-машину и намеренно лимитировать себя этим набором оборудования.

— У тебя нет ощущения, что этот тренд на начало 90-х свойственен именно России?

— Ностальгия по 90-м — это тоже абсолютно общемировая история. Просто прошел 20-летний цикл. В 90-е все ностальгировали по 70-м, а в 70-е — по 50-м. Это-то как раз нормально. Чем Монеточка принципиально отличается от Кайзы, которая звучит как Robin S. в 1992-м?


Обложка: Ambidextrous