Неизвестный горожанин — типичный москвич лет тридцати. На протяжении 2012–2013 годов он каждую неделю писал для The Village о тех вещах, которые его волновали, а после уехал из столицы. В сентябре 2015 года горожанин вернулся — и вновь описывает окружающую его реальность.

 Мы с Леной перестали разговаривать ещё в феврале. Жили вместе, ходили на вечеринки, делали какие-то совместные проекты, отмечали праздники и встречались с друзьями. Но почти не разговаривали. Всё было хорошо — ровно до того момента, пока вечер не заканчивался, не затихала музыка и не гас свет. В эту секунду в квартире воцарялась звенящая тишина и какая-то недосказанность, которая, впрочем, быстро улетучивалась, как только мы оба проваливались в глубокий сон. Дел было по горло: я пытался перезапустить затухшую карьеру, Лена заканчивала университет, у нас обоих были грандиозные планы, и потихоньку они становились реальностью. 

Мы не ссорились, не ругались, в квартире не летали предметы, со стороны казалось, что у нас всё хорошо. Близкие и родственники ждали, когда мы примем решение пожениться, родители робко намекали на то, что пора бы уже произвести пару обаятельных новых членов общества, а мы просто жили, каждый в своём мире, со своими проблемами, по возможности поддерживая друг друга. Просто не разговаривали, и всё. 

Любой разрыв немного напоминает стихийное бедствие: вроде всё спокойно, а потом раз — и как грохнет. За исключением того, что, когда ждёшь урагана, тайфуна или наводнения, ты, как и любой нормальный человек, укрепляешь подвал, берёшь билеты в более спокойную зону или хотя бы проверяешь наличие резиновых сапог и не слишком ущербного дождевика. А тут ты просто оттягиваешь до последнего: авось пронесёт, вдруг всё само наладится. 

Стихийное бедствие случилось, когда я уехал в командировку на два месяца. Лена написала, что, кажется, всему пришёл кирдык и пора завязывать. Я был так занят важнейшим проектом в своей жизни, что не обратил на это особого внимания. Значит, такая судьба; значит, так нужно; значит, потом разберёмся. Я был на коне, это был мой год, всё получалось, я был высоким блондином с голубыми глазами и кубиками на животе, как у Бреда Питта в «Бойцовском клубе». Я не пил, бросил курить, сбрасывал вес, строил планы на следующее лето.

 

Люди в офисах годами работают вместе и не знают ничего друг про друга. Все забрались в свои клетки, ждут тайфуна и стараются не думать об этом 

Всё было идеально до того момента, пока на какой-то встрече я не познакомился с девушкой, чьё имя и фамилия полностью совпадали с данными моей бывшей. «Лена Андреева» — представили нас друг другу. И вдруг голова закружилась, я оказался где-то в нигде, на площади странного города, старый, глупый и потерянный. Из блондина с голубыми глазами я превратился в обрюзгшего и глупого оленя, который бредёт в поисках места, где можно умереть. Я вспомнил всё: вот мы познакомились и пошли на самый тупой фильм на свете, вот мы кружимся по озеру Комо, потому что вёсла из лодки выпали, а мы не знаем, как попасть на берег; вот мы ссоримся и миримся, обустраиваем квартиру, покупаем цветы и фотографируемся с идиотскими садовыми растениями. Я выбираю ей платье на день рождения, она покупает мне диван, мы готовим вместе, первый раз разбегаемся, сходимся, падаем на скутере, строим наполеоновские планы, разговариваем, смеёмся, живём у её мамы, живём отдельно — за секунду пролетает цветными кадрами огромная жизнь, которую мы потеряли, сами того не заметив.

В ту ночь я написал ей, и мы до утра говорили по скайпу. Странно, но до этого мы почти никогда этого не делали. Мы говорили о том, почему так вышло, почему мы перестали разговаривать, почему не получилось всё починить, какие мы дураки. Смеялись, плакали и желали друг другу счастья.

В последнее время я всё чаще вижу, что люди вокруг меня (не знаю, как везде, но предполагаю, что похожим образом) перестали разговаривать друг с другом. Отец моей очень обеспеченной подруги, когда узнал, что у неё начинается депрессия, отправил её одну на две недели на Мальдивы — это, может, и звучит круто, но никогда не заменит простого человеческого разговора. Родители моей 16-летней знакомой начали пичкать её таблетками и чуть не упекли в больницу, когда было понятно, что всё, что ей нужно, — просто поговорить о том, каково это — быть подростком, когда руки слишком длинные, башка слишком большая, мальчики дураки, а у всех вокруг уже почему-то есть парень.

Люди в офисах годами работают вместе и не знают ничего друг про друга. Им не приходит в голову, что ради того, чтобы делать общее дело, можно иногда его обсуждать и придумывать, как вылезать из задницы всем вместе. Все забрались в свои клетки, ждут тайфуна и стараются не думать об этом. Просто живут каждый день так, как получится, и копят подавленные где-то в глубине эмоции.

Этим летом мне повезло разговаривать о самом важном с десятками людей – такова была специфика моей работы. Я ещё раз убедился в том, что самые простые человеческие потребности — поговорить, рассказать о том, как идут дела, спросить совета, пожаловаться на проблемы и взглянуть на них с другой стороны (в общем, то, что является базой счастливой и здоровой жизни каждого) — оказались вдруг самыми недоступными для людей вещами, о которых все почти позабыли.

Когда я встретил Полину, мы сразу договорились, что у нас с ней будет два флажка — красный и зелёный. Как только что-то пойдёт не так и всё будет выходить из-под контроля, один из нас просто покажет флажок, и мы начнём разговаривать — где бы мы ни оказались и что бы ни случилось. Я так радовался простоте и гениальности этой идеи, что в первый день даже не мог заснуть. Думал, как же хорошо мы всё придумали и как теперь всё получится просто и легко. Надеюсь, что так оно и будет. Флажок я, правда, уже потерял — забыл в самолёте по дороге в Москву.