Неизвестный горожанин — типичный москвич лет тридцати. На протяжении 2012–2013 годов он каждую неделю писал для The Village о тех вещах, которые его волновали, а после уехал из столицы. Осенью 2015 года горожанин вернулся — и вновь описывает окружающую его реальность.

 5 июля 2003 года мы с друзьями были на даче. Пили пиво, жарили шашлыки и собирались в Москву, на музыкальный фестиваль «Крылья». Зачем — не знаю, уже тогда я не очень любил так называемый русский рок, но раз договорились — надо было ехать. Шашлыки всё никак не дожаривались, мы опаздывали на электричку. Электрички ходили с разницей в 20 минут, а на фестивале нас уже ждал мой лучший друг Антон. Мы договорились встретиться прямо в очереди, чтобы не тратить время зря. Было жарко, хотелось побыстрее взять пива и лечь где-нибудь посреди поля, слушая музыку. Мы опоздали на поезд, поехали на следующем. Когда мы выходили из электрички, услышали хлопки. «Вот здорово — фейерверк!» — подумали мы и пошли дальше. 

20-летняя жительница чеченского села Курчалой Залихан Элихаджиева подорвала себя прямо в очереди в кассы. Мой друг отошёл покурить и теперь стоял с трясущимися руками и заложенными ушами, глупо улыбался и не знал, что сказать. На асфальте валялись куски человеческих тел. Всё, что было дальше, я помню плохо, но это походило на очень странный фильм. Отрубилась сотовая связь, концерт решили не прерывать, чтобы не создавать панику, и ещё час люди слушали музыку, не зная о том, что произошло прямо рядом с ними. Какие-то прохожие, взяв пиво и бургеры, наблюдали, как милиция и скорая кружат вокруг места происшествия.

Я очень хорошо помню ощущение шока, беспомощности, гнева, обиды в тот день. Мне хотелось одновременно плакать и найти каждого человека в парандже и дать ему в глаз. Мне было 19 лет. Ещё долго, заходя в метро, я переходил в другой вагон, если видел кого-то в хиджабе, — просто на всякий случай. Это не был первый теракт в Москве: до этого были и дома, и «Норд-Ост», где были мои друзья, учителя, где погибла девочка из нашей школы, — но это был первый раз, когда теракт произошёл совсем рядом. 

У множества москвичей есть похожая история: ехал на автобусе, заходил в метро, не успел туда, почти сел в тот самолёт. И это страшное ощущение того, что всё может случиться ровно здесь, посреди белого дня, — кто-то ворвётся и с криками подорвёт сам себя, начнёт стрелять по другим и мало ли что ещё. 

В эти выходные Facebook, довольно неожиданно для меня, превратился в настоящую лужу желчной блевотины, в которой каждый успел искупаться. После трагических событий во Франции моя лента, состоящая из милых моему сердцу, в целом адекватных и небезумных людей, довольно серьёзно стала обсуждать, как же надо скорбеть по погибшим. Людей вдруг страшно взволновало, почему появилась кнопка «Раскрась фотографию в цвета флага». «А вот раньше её не было», «а где же вы были, когда упал самолёт с нашими гражданами» — и тут со дна постучали: «Это маркетинговый ход для привлечения новых рекламодателей».

Теракт — это наглый, открытый, жестокий удар по всему, что нам нравится, по тому способу жить, который мы хотим выбирать

Очень хотелось умыться, засунуть себе в голову миксер, прокрутить мозги, чтобы просто этого никогда не видеть. Чтобы не смотреть, как люди, за которыми раньше ты не замечал или не хотел замечать неспособности думать, размышлять и проявлять хоть какую-то тактичность, вдруг превратились в стаю собак, лающих в огороде. А ведь, казалось бы, всё очень просто и понятно. 

Когда упал самолёт, все неделю думали, что это не теракт, а очередной результат безалаберного управления авиакомпанией. В стране, где самолёты падают оттого, что их забыли смазать противообледенительной жидкостью, за штурвал посадили ребёнка, друга, начальника, самолёт просто развалился от старости и отсутствия надлежащего обслуживания, — так вот, в этой стране все (что, вообще-то, довольно чудовищно) привыкли к тому, что перелёт региональной авиакомпанией может стать последним. Это вызывает очень сильные эмоции: гнев, желание удавить каждого, кто отвечает за этот сегмент жизни соотечественников, страх перед полётами, — но это совершенно другое.

В тот день вся моя лента состояла из слов сочувствия и обвинений авиакомпании. Никто из руководителей государства не выступил с речью о том, что это теракт, и до сих пор нет официального признания этой довольно очевидной версии. Желания повесить российский триколор в стране, которая допускает такие происшествия, которая не может обеспечить безопасность своих граждан, не может гарантировать спокойного перемещения из точки «А» в точку «Б», у меня не было и нет до сих пор. Пару недель назад не было желания собраться всем вместе и показать солидарность перед внешней угрозой. А была печаль, грусть и тоска по тому, как всё устроено у нас.

А после в эти выходные ленту охватила и новая волна коллективного безумия: «Где вы были, когда умирали люди в Ираке, Иране? Почему вас не волнуют жертвы наводнений, терактов в Африке? И почему вы не хотите вешать флаги Сомали каждый раз, когда там что-то происходит?» Это уже был верх лицемерия. Меня искренне удивляют люди, которые говорят, что на них равное впечатление производят все трагические события, происходящие во всём мире. Это ведь то же самое, что сказать, что трагическая гибель твоего знакомого и сбитая на другом конце планеты пожилая дама — равно трагические события для тебя. Но это же неправда. Потому что сопереживать эмоционально ты можешь тому, кто близок и понятен тебе, тому, чьи ценности ты разделяешь, тому, с кем ты можешь себя ассоциировать.

Если убрать щепотку лицемерия, то надо признаться самим себе: да, мы не ассоциируем себя с детьми Африки, а с парижанами — легко, потому что это наши друзья, это близкая нам культура, литература, образ жизни, это система ценностей, к которой мы стремимся, часть того мира, в котором мы хотели бы жить. И теракт — это наглый, открытый, жестокий удар по всему, что нам нравится, по тому способу жить, который мы хотим выбирать. И именно поэтому он вызывает такие сильные эмоции, желание собраться вместе, поддержать, сказать тёплые и точные слова. 

Самое грустное в этой истории — то, что за истерией стоят какие-то совсем другие мотивы. Один режиссёр написал мне вчера длиннющее сообщение о том, что Facebook не дал ему возможности выразить свою скорбь по судьбам российского народа. Я внимательно пролистал его стену и не нашёл ни одного слова в день той трагедии. Никто не мешал ему написать, повесить фотографию, разместить картинку — не говоря о том, чтобы поднять жопу и доехать до посольства или сделать что-то реальное.

Для меня это очень страшный показатель, который говорит о том, что весь этот разговор ведётся с позиции обиды. Настоящей деревенской обиды на весь мир, который не хочет признавать нас, любить, носить на руках. Настоящий вопрос, который неплохо было бы себе задать: «А почему так происходит?» Почему мир не хочет вешать себе на юзерпики флаг нашей страны? Может быть, мы что-то сделали для этого? Может быть, есть причина, по которой наши ценности не хочет разделять весь мир, не хочет говорить «Je suis Russie»? 

И самое главное. Есть время говорить — и время молчать. Я не знаю, как это сделать, но мечтаю о том, чтобы все доморощенные комментаторы, специалисты по геополитике, историки и патриоты научились держать хоть какую-то этическую паузу. Хотя бы один день, а лучше — неделю. Потому что всё, что можно делать в таких ситуациях, — это сказать: «Мы с вами», «Мы рядом». Просто потому, что мы люди, — давайте, пожалуйста, никогда не забывать об этом.  

   

Иллюстрация: Настя Григорьева