Вернейший способ до изнанки изучить чужой город — жить в нём простой, естественной жизнью местного жителя: таскаться по утрам на работу, браниться с сантехником, завести собаку, читать за завтраком городскую газету, рожать и умирать. В последнем я почти преуспела. Во второй день моей поездки в Санкт-Петербург мне стало так плохо, что скрывать и отнекиваться было поздно — впервые в жизни вызвала скорую.

Я, мальчик на ресепшене хостела и охранник с бесцветными бровями и разудалым ртом в полночь ждем фельдшеров. Эти двое подбадривают меня веселыми историями:

— Вас, наверное, в Боткинскую повезут. Вы «Бандитский Петербург» смотрели? Читали?

— Нет. 

— Ну вот мне друг рассказывал, когда там Антибиотик умер, собрались все воры со всего города. Подъехать было нельзя. На руках его выносили оттуда.

— Это актер?

— Антибиотик? Бандит. 

Мальчик на ресепшене: 

— У меня там мама лежала. Какую-то инфекцию ей занесли. То еще местечко, конечно: спидозники, сифилитики. Помните, была эпидемия птичьего гриппа? Десятерых из Пулкова сразу туда привезли. К ним нельзя было подходить. Они гуляли только друг с другом в отдельно отведенном уголке парка по кругу. Грустное зрелище.

— А у нас случай был, — взбодрился охранник. — Приехали мы умершего друга забирать из больницы. А больница рядом с психушкой. Там была женщина-псих, почему-то свободно гуляла. По гробам лазила, покойников обнимала: «Миленький какой! Тепленький».

К счастью, приехали фельдшеры. Главное, думаю, чтобы не на Васильевский везли. У них туда ведь умирать ходят. Едем. Путь нам освещают звезда, мигалка и лунное сияние.

Была уже ночь, а таких же, как я, горемык в приемном отделении бледно-желтого, кислого дома набралось с избытком.

На кушетке напротив сидит пациент Кириллов. Большой и, кажется, преклонных лет. Больше о Кириллове сказать нечего. Голова Кириллова плотно забинтована до глаз. Носа, кажется, нет. (В Петербурге, я читала, такое случается.) Сажусь боком, чтобы лишний раз не смотреть на Кириллова. Теперь напротив меня две тележки с капельницами. На левой лежит седой человек. Рядом с ним плачет женщина. На правой громоздится неподвижное тело. Тут же, на тележке, отдельно от ноги стоит грязный резиновый тапочек. Со страшной неподвижностью возвышается на колене свернутый розовый носок. Остро пахнет хлоргексидином и кварцем. Тело всхлипывает.

Живительная сила больницы берет свое. У меня уже ничего не болит. Я здорова. Я хочу домой. В Москву. К маме.

— Шевелева?

— Да.

— Что у вас? Аллергии на лекарства есть? Операции были? Где болит? — это мой врач, ординатор лет 25, молодой паренек с большими зубами. Коллеги зовут его «Михалыч». — В Москве живете? На Красной площади?»

В смотровую вводят худого маленького паренька с мокрыми волосами, в оранжевом полотенце, как у боксера после боя. С волос-висюлек на кафель капает вода. Похож на Виктора Цоя.

— Это что? — Михалыч обращается к фельдшерам, таким же, как он, молодым ребятам. 

— Суицид. 

— Он, наверное, с моста прыгал? С Аничкова? — спрашиваю шепотом. — Почему он мокрый? 

— Этот? Ванник. В ванне вскрывался.

— Цепочку сними. Ремня нету?

Любопытно смотреть на выжившего Цоя, но как-то неприлично: у человека, наверное, горе. Смотрю за соседнюю перегородку. Там сидит щуплый парень в бейсболке. Со лба на бровь сползает запекшаяся рана. Перед ним сидит подросток, наклонивший голову к коленям. Он грустно смотрит в целлофановый пакет, который держит в руках. 

— Ты — настоящий друг. Понял?

— Да я, да. 

— Ты — брат. 

Михалыч отводит меня к кабинету УЗИ. «Ты, — говорит, — посиди пока. Там кварцуют. А то там сейчас такая больная была… Ну, понимаешь». Перед кабинетом суетится щуплый узбек, перемазанный свежим гипсом, как белой гуашью. Оставшейся рукой он пытается попасть в рукав водолазки. Ему помогает грустная женщина. 

— Что произошло-то?

— Напали.  

К кабинету УЗИ подвозят каталку с полуголым человеком. Ноги в носках. Лицо и руки странно фиолетовые, как зимняя картошка.

— Слышь, не получается его головой вперед.

— Ну давайте, как получается. Это кто?

— Авто. 

Авто пролезает на УЗИ вперед меня, без очереди. Может это, конечно, и ДТП. А может, это мимо меня проехал тот самый молодой чиновник, который чуть не был задавлен гнедым рысаком, везшим Печорина.

— Шевелева? — весело кричит Михалыч через коридор и машет бумажкой. — А моча-то у тебя плохая! Плохая моча!

Мы с узбеком, Авто и грустной женщиной уже сроднились, так что скрывать мне от них нечего. 

У следующего кабинета вся почтеннейшая публика: девушка в коричневых рейтузах, в толстовке с ушками на капюшоне, её мама (длинные волосы убраны в хвост, нет двух передних зубов) и тот самый паренёк с бордовой запекшейся кровью на брови («если б я был дурак, я бы в армии не служил»). У девушки забинтована голова. Пока она хохочет с пареньком, на повязке начинает проступать кровь.

— Мама, у меня какое-то сейчас недопонимание в голове. 

— Голову не трожь. 

— Чё случилось-то? — паренёк. 

— Соседка ударила чем-то. 

— Не надо было лезть. Что перед свиньями бисер метать? 

— Мама, я ж защищала тебя. 

— Сколько ж раз тебя учить драться? С ноги, в спину, по позвонку.

— Я ж косячная, мама, — хохочет. Кровавое пятно подрагивает на забинтованном лбу.

Пока мы ждем другого врача, из смотровой выходит худой бессильный человек с бритой головой и втянутыми щеками. Из одежды на нем — синтетическое покрывало и черные хлопковые носки. Он кидается на врачей и требует вернуть ему одежду. Я отодвигаюсь подальше, опасаюсь, как бы он не стал бросаться и на нас с криками: «А! Так вот ты, наконец! Наконец я тебя того, поймал за воротник! Твоей-то шинели мне и нужно!»  

К урологу подходит медсестра:

— Доктор, может быть, зайдете к нам? Посмотрите?

— А что у вас?

— Кома. 

— Ну и что в ней урологического? 

— Я вам покажу. 

Откуда-то выбегает карлик с испитым лицом, окровавленным лбом и взъерошенными волосами. Из смотровой кричит какой-то пьяный: «Эй! Иди сюда! Ты кто?» Мамаша смотрит на них сочувственно: «Пасха».

Как же, как же, как же я не поняла раньше, что вот так, в первом часу ночи можно въехать на карете скорой помощи в болезненный, мучительный и нездоровый петербургский текст. А ведь еще Виссарион Григорьевич Белинский нас всех предупреждал: «Только в Питере человек может узнать себя — человек он, получеловек или скотина: если будет страдать в нем — человек; если Питер полюбится ему — будет или богат, или действительным статским советником». Помните об этом, когда поедете в Питер на майские.