«Я понимаю, что в таком ценовом сегменте торг неуместен, но всё же давайте это будет 1 200 рублей, а не 1 500?» Мы — я, молодой человек С и его не менее молодая супруга — сидим в закусочной в спальном районе Петербурга. С уже минут 15 крутит в руках мой старенький фотоаппаратик: восемнадцатикратный зум, ручные настройки и предательски умирающий аккумулятор. Последний и стал поводом для торга. Я сижу, краснею, болтаю ногой, размышляя о том, что было бы здорово поставить этот эпизод на быструю перемотку — сразу к финальным титрам. Вообще-то как продавец я должна хвалить свой товар: рассказывать, что ещё недавно он стоил в 10 раз дороже установленной мной цены, что мы вместе пережили сто концертов, живописать, какие отличные фотографии благодаря ему у меня с этих концертов есть (чистая правда). «Смотри, а тут царапина на корпусе», — спутница потенциального покупателя смотрит на меня с неприязнью, я чувствую себя обязанной не только не брать с них денег за свой фотоаппарат, но ещё и доплатить за то время, что милая пара потратила на меня. Правда, они сами, добровольно, вышли на меня через Avito. И в конце концов, могут добровольно ничего не покупать.

В 1980-е мы, последние советские дети, всё ещё хотели быть космонавтами и балеринами (а лично я, прочитав «Питера Пэна», — просто остаться вечным ребёнком). Власть всё ещё карала спекулянтов, ничего романтичного в профессии торговца всё ещё не было. Но ситуация неотвратимо и необратимо изменилась в конце 1980-х и особенно в 1990-е. Торгаши стали королями — если успевали дожить, не сгинув от ножа или пули, под надгробиями с солидными чёрно-белыми портретами. Учителя и врачи обзавелись клетчатыми сумками и превратились в челноков. Недавно один петербургский экономист рассказал мне, что обратно — в педагогику, науку, медицину — вернулись менее 20 % «переквалифицировавшихся», что своего рода гуманитарная катастрофа.

Спустя 10 лет после прочтения «Питера Пэна» я и сама устроилась продавцом-кассиром на склад пиратских аудиокассет, прятавшийся во дворах на Загородном проспекте. Моя первая запись в трудовой книжке — и мне до сих пор за неё неловко. Движима я была скорее любовью к музыке, нежели к наживе. Поэтому меня раздражали клиенты — закупщики магазинов типа «Титаника» и «Айсберга» (нейминг с намёком «сейчас мы потопим конкурентов») — которые ни черта не разбирались в музыке. Зато отлично разбирались в потребительском спросе: гребли паллетами сборники Romantic Collection и группу-одного-хита Crazy Town (я работала в «иностранном» зале).

На складе моя торговая карьера завершилась. В это время товаризация всего и вся — от нематериальных субстанций типа любви до вещей, зверей и людей — окончательно, кажется, победила. Продавцы стали зарабатывать больше производителей. Одновременно каждый человек стал сам себе виртуозным продавцом (или топорным барыгой — в зависимости от способностей). Рекрутеры констатировали рекордное количество резюме с высокими зарплатными запросами при минимуме навыков — поколение миллениалов усвоило: во сколько сам себя оценишь — столько и стоишь.

В то же время часть миллениалов — те, что последние советские дети, — оказалась ушиблена дихотомией: с одной стороны, продажи — это низкий жанр, с другой — престижно же. Бессмысленность схемы «чтобы продать что-нибудь ненужное, надо купить что-нибудь ненужное» нивелируется благами со всех ступеней пирамиды Маслоу: от зернистой икры осетровых рыб в «Азбуке вкуса» до билетов в бенуар на «Севильского цирюльника» в Михайловском театре. Как в известном анекдоте, «пять минут позора — и ты на работе».

Впрочем, есть и такая история. Помню, один из моих однокурсников в Финэке — где я успела проучиться один семестр — явился на занятия с огромной спортивной сумкой. Парень приехал получать второе высшее образование из какого-то провинциального города и решил совместить теорию с практикой: ходил по специализированным магазинам и предлагал закупленные на родине товары (какой-то нехитрый спортинвентарь). Меня и тогда, и сейчас восхищала эта экстравертная находчивость вкупе с непосредственностью. Кураж, задор — очевидная любовь к тому, что и как ты делаешь.

Таким образом восхищение продажниками перемешивается со стыдом, образуя странное чувство-гибрид, чудовище Франкенштейна. Его я и испытываю, когда С, испытующе глядя на меня, говорит: «Я понимаю, что в таком ценовом сегменте торг неуместен, но всё же давайте это будет 1 200 рублей, а не 1 500?» «Нет... хотя да, давайте», — отвечаю я, понимая, что обогатилась хотя бы на половину стоимости единого проездного — а в противном случае мне пришлось бы хранить фотоаппарат до старости или кому-нибудь подарить. Последнее почему-то всегда эмоционально проще.