Никто почему-то не предупреждает, что стресс перед 1 сентября, когда ты вот этой самой рукой возьмёшь своего близкого и родного человека и отведёшь в начальную школу, по силе сравним с состоянием во время родов, свадьбы или развода. При этом ЗАГС или родильное отделение действуют на душу куда более живительно, чем советский гимн, властный голос директора школы и торжественная линейка в 8 часов 00 минут. 

Конечно, образовательная система настолько продуманна, что волнение не огорошивает современного родителя 31 августа, а подкрадывается к сердцу постепенно и загодя. Ты начинаешь нервничать ещё весной, когда в школе, куда прикреплён ваш детский сад, говорят, что вы нам с такой пропиской категорически не подходите: «А кто нам даст на вас финансирование? Вы что себе думаете? Учитель будет работать бесплатно?» Потом ты нервничаешь при комплектации классов, потому что ни в коем случае не должно случиться, чтобы лучший друг твоего ребёнка был отделён от него школьной стеной. В семилетнем возрасте это обстоятельство непреодолимой для дружбы силы. 

Затем начинается время выбора первого учителя: и ты, втайне убежав с работы, нервно сидишь в актовом зале школы как на вручении «Оскара», сжимая кулачки и болея за улыбчивую Генриетту Прокофьевну (23 года педагогического стажа, заслуженный учитель России), но в конверте оказывается имя Василисы Пантелеймоновны, девушки в высоких блестящих сапогах с сильно выщипанными бровями. К августу ты уже свыкаешься с ролью Василисы Пантелеймоновны в твоей жизни, находишь достоинства и в её молодости (это нравится детям) и в современности (Иван Дорн вместо гудка на телефоне — это ничего, мог быть и Стас Михайлов), как на тебя обрушивается новое потрясение. За неделю до первого сентября Василиса Пантелеймоновна предательски уходит в декрет (не могла потерпеть лет пять?), и ваша новая первая учительница — никому не известная Забава Путятична, закончившая вуз намного позже возникновения Pussy Riot. Тогда ты в предсмертном от волнения состоянии пролистываешь её «ВКонтакте», пока не упираешься в донце, пересматриваешь всех котов в её Instagram, силясь проникнуть в нравственную архитектонику и тайники души человека, которому поверяешь — не побоюсь этого слова — свою «роднулечку».

31 августа становится так плохо, что не помнится вовсе: в этот день обязательно выяснится, что рюкзак, букет, предметы школьной формы, бант, сменка и ребёнок разбросаны по земле как останки египетского бога Осириса, разрубленного жестоким братом Сетом. Когда к полуночи они наконец соберутся в одном месте, настанет время примерки. И вот эти слёзы невозможно объяснить: сердце сожмётся как губка, и они выплеснутся безотчётно. В последний раз я плакала от такого же бессилия перед властью времени, когда увидела подругу Чуковскую на примерке свадебного платья. Обнять и плакать — больше ничего тут не поделаешь. Время всё равно отберёт у тебя всё, что ты так любил. Потому что ты — переменная и сгинешь, как и родился, а обряды жизненного цикла,  облачённые в гранит ритуалов, вечны. 

Тася стояла перед зеркалом в тёмно-синем пиджаке, белой рубашке, в клетчатой юбке и в белых бантах. Мини-стюардесса. Стало ясно, что с моим ребёнком происходит что-то совершенно непоправимое — новое и оттого ещё более страшное. Словом, как справедливо заметила Тася, «детство собрало свои вещи и уходит». Потом была беспокойная ночь, в которую обзавестись сном под силу только родителю без сердца, попросту мерзавцу или негодяю. Все остальные до утра гладят, отпаривают блузки, подшивают шевроны, крутятся в кровати с боку на бок, напрасно убеждая себя в том, что «1 сентября — ещё не конец света». Конечно же, врут. Это — конец. Не надо обманываться. 

1 сентября — исключительно советское изобретение: нигде родители в мире так не переживают перед этим днём, как переживаем мы (я спрашивала). Это типичный сталинский праздник, придуманный в 1935 году и устанавливающий единую дату начала занятий для всех детей Советского Союза. Как пишут исследователи советской повседневности, «общность цели обозначалась через одновременность». 

Ты ведёшь своего ребёнка вовсе не учить буквы, которые можно выучить и дома, а в трудовую жизнь, которая будет подчинена групповым правилам. Можно сколько угодно хорохориться и храбриться, но нет-нет и подумаешь про себя, глядя на своего ребёнка совершенно чужим оценивающим взглядом: «Правильно ли я его воспитал? Такой ли он, как нужен? Хороший ли я родитель? Соответствует ли он требованиям?» Потому что советская школа, от которой российская недалеко ушла, — это вечное равнение на идеал, до которого никто, кроме кудрявого человека на красной звёздочке, никогда не дотягивал. И как бы по-новому ни выглядели государственные школы с пластиковыми стеклопакетами, в их фундаменте, как мы все хорошо помним по собственной школе, всё те же старые добродетели: строгость, послушание и исполнительность. 

Знаете, какие слова звучали вчера на торжественной линейке в центре Москвы после советского гимна? «Обещаем учить так, как необходимо стране» — эти слова удачно выразили страхи всех, кто привёл ребёнка в этот день в школу первый раз. Надеюсь, эти слова на ветру мало кто услышал. Потому что это ложь: учить надо так, как необходимо ребёнку.